Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 30)

Оливию бросило в жар — и это не могло быть от печки, которая всё ещё работала на полную. Страх, накрывший её в одну секунду, ударил под дых, как кулаком, со всеми телесными последствиями разом. Всё ниже рёберной дуги свело судорогой. Ей хотелось закричать, и одновременно её мутило так, что к горлу подкатывала желчь. «Бежать» — была единственная мысль, и она едва успела расстегнуть ремень, рвануть дверь и вывалиться наружу.

— Куда вы? — крикнул Элиас.

— Не подходи ко мне! — заорала она.

— Да что случилось?

— Ты… ты… — паника не давала ей связать слова.

Если бы страх был блюдом, то её порция состояла бы из двух ингредиентов: первый ей подал её аспирант словом «Франконский лес», второй — словом «Бавария». Родина легенды, которая, по словам запуганной коллеги Валленфельса, должна была быть связана с удочерением Альмы.

«Вы когда-нибудь слышали про «Календарную девушку»?»

— Убирайся! — крикнула Оливия своему студенту, который тоже вышел из машины. Вокруг — ни единого автомобиля. Никого, кто смог бы помочь, если бы он вдруг достал оружие.

Элиас — тот, кто влез в её личную жизнь, ждал её у Валленфельса, весь в крови, и на парковке у кафе сунул ей в руки папку. Потому что он что-то затевал. Она не понимала что именно. Не знала, какую роль он играет, за какие ниточки дёргают его или какие он натягивает сам.

Но то, что он так подробно знает о совершенно неизвестном баварском месте, чей индекс был указан в сноске в деле об удочерении Альмы, — не могло быть случайностью.

Не сегодня. Не здесь. И не сейчас.

Перед глазами вспыхнул снимок лесного домика, который какой-то тролль выложил в её соцсетях. На фото был указатель и карта. Юлиан тогда определил местность:

— Дом совершенно точно в Баварии!

А кто обратил её внимание на это фото? После того как якобы проанализировал каждый хейтерский комментарий из шторма, накрывшего её после провального подкаста?

Элиас.

— Откуда ты это знаешь?! — закричала она. Хорошо, что Элиас не приближался; иначе ей пришлось бы сорваться и бежать по тёмному полю.

— Мы ездили на школьную экскурсию в Шварценбах-ам-Вальд. Район Хоф. Тогда для доклада я выучил наизусть все населённые пункты в округе.

— И я должна в это поверить? — сорвалась Оливия.

— Да. Я так делаю с каждым местом, куда езжу отдыхать.

Это было последнее, что он сказал, прежде чем начался хаос.

Сначала она услышала звук мотора.

Машина была, наверное, метрах в четырёхстах, но расстояние сокращалось с ужасающей скоростью.

О боже.

Даже в темноте Оливия различила цвет и марку. Серебристо-серый универсал Volkswagen. Правая фара разбита — слепой, жёлтый глаз габарита, — пока автомобиль с рёвом двигателя мчался прямо на них.

 

Глава 36.

 

— Он прямо на нас…

Ей не хватило одного-единственного, крошечного слова. Оливия не успела его произнести.

У неё не было даже лишней секунды, чтобы осознать: фургон Volkswagen несется прямо на неё.

Когда в детстве она слышала о людях, погребенных под лавиной, она недоумевала: почему несчастные не пытались отскочить вправо или влево — ускользнуть от смертоносного вала? В свой первый же лыжный отпуск Оливия поняла: времени на это просто нет. Когда на тебя всей своей мощью обрушивается сила, несущая смерть, шансов нет. Ни шагу в сторону. Ни рывка вперед.

Как сейчас — в эту самую секунду, когда универсал, взревев мотором, метнулся в аварийный карман, словно выпущенный из катапульты.

Оливия потеряла драгоценные мгновения — те самые, за которые Элиас уже успел сорваться с места. Кричал ли он что-то? Она не знала.

Лишь миг спустя она вырвалась из гипнотического оцепенения, в которое её впечатали два неравно светящихся глаза-прожектора.

Оливия развернулась. Каждую долю секунды она ждала удара — что её снесёт, переломит пополам и швырнёт на поле, к которому она теперь неслась.

За спиной взорвалась какофония.

Рёв. Визг. Скрежет.

Металл о металл. Стекло — в крошево.

Она снова оглянулась — рефлекторно, инстинктивно, хотя знала, что дарит смерти самые дорогие миллисекунды. И увидела, что всё стало хуже, чем казалось: на неё летели уже две машины.

Тот самый универсал. И её собственная.

Значит, тот безумец зацепил её минивэн и швырнул его в сторону.

Оливия попыталась метнуться вбок, споткнулась и рухнула на каменную твердь земли. Чувства обострились до предела: даже в этот миг она различила запах стылого снега и сырой пашни.

Значит, я умру не в асфальтовом кармане у трассы, а на бранденбургском свекольном поле, подумала она.

— Альма! — выкрикнула она, потому что последняя мысль на земле не должна быть такой будничной, она должна быть о дочери.

Скорчившись, Оливия поразилась тому, как растягивается время в преддверии смерти. Словно миновала вечность, а позвоночник всё ещё цел, и мозг не расплющен под колёсами нападавшего.

Она почувствовала порыв воздуха, даже с закрытыми глазами ощутила пронесшуюся мимо тень, распахнула веки — и поняла: падение было лучшим, что могло с ней случиться. Две машины разминулись прямо перед ней, разойдясь буквой V. Прыгни она в сторону — одна из них перемолола бы её.

Её автомобиль закрутило вправо, а Volkswagen с воющим мотором пронёсся мимо и ринулся дальше по полю. Дальше и дальше, пока, приторможенный несколькими буграми, не врезался в охотничью вышку. Раздался пронзительный, режущий слух треск. Оливия, всё ещё лежа на земле, услышала, как ломается дерево и рвётся металл. Универсал взбрыкнул, словно конь на родео, и, пока вышка складывалась карточным домиком, машину засыпало обломками балок.

Оливия поднялась, озираясь.

— Элиас? — крикнула она, но вокруг не было ни души. И ответа тоже.

Она кое-как встала на ноги и, пошатываясь, уставилась на Volkswagen. Крышка багажника распахнулась. Горящие задние огни превратили её в окровавленную пасть.

— ЭЛИАС!

Никакой реакции.

Студент исчез, и это почему-то злило. В экстремальном стрессе Оливию бросало в ярость — одно из открытий, сделанных ею о себе ещё в университете. Однажды на Александерплац её окружила группа подростков, пытаясь сорвать сумку. Она не колебалась ни секунды: вычислила вожака, влепила ему звонкую пощёчину, а затем ударила между ног. Нападавший молча осел на колени, остальные разбежались. Лишь дома Оливия осознала, как ей повезло и чем могла бы обернуться эта слепая вспышка, столкнись она не с тем противником.

Профессор тогда сказал, что у неё есть «душевный предохранительный клапан»: под давлением он срывается, выпуская наружу накопленную, давно погребенную детскую агрессию.

И сейчас, без нескольких минут пять утра, в зимней темноте, на поле под Гроссбереном, этот клапан снова сорвало. Словно разряжающаяся злость дала ей отдачу — толкнула вперёд и заставила почти бегом рвануть по полю к опрокинутой вышке и искорёженному кузову под ней. Она понимала, что это безрассудно и смертельно опасно: без оружия, без помощи, в темноте подходить к машине, чей водитель секунды назад пытался её убить. Но остановиться не могла. Миндалина — аварийная сигнализация её мозга — взяла управление на себя, не оставив места здравому смыслу.

— Кто ты такой?! — услышала Оливия собственный крик, обращённый к невидимому водителю машины смерти.

Не добежав и метра, она снова споткнулась — прямо перед закрытой водительской дверью.

На коленях она поползла дальше и вдруг рассмеялась. Снова нелепая реакция. На мгновение она представила, как будет объяснять Юлиану эту абсурдную сцену; потом вспомнила, что Юлиан больше не тот мужчина, которому она доверяет; потом ей захотелось разрыдаться, и это лишь раздувало ярость. Её раскалённую, выжигающую всё, кристально чистую ярость выживания — в десять тысяч раз сильнее, чем тогда, на Александерплац. Она и не думала, что такое возможно усилить. Она дёрнула водительскую дверь — та не была заклинена, открылась легко — и Оливия увидела руль, сиденье, кабину, лишь слегка вмятую балкой… и усомнилась в собственном рассудке.

Пусто?

Никого, кого можно было бы опознать, вытащить наружу и заставить отвечать?

Оливия не верила своим глазам. Как такое возможно?

Словно машину вели дистанционно.

От «водителя смерти» не осталось и следа.

Но мотор работал, приборная панель светилась. Из радио тихо, издевательски тихо, звучала «Last Christmas». Оливия с радостью зажала бы уши и закричала, но взгляд приковал экран.

Она дышала урывками, хрипло. Облака пара ударялись о подсвеченный дисплей. Картинка была точь-в-точь как в её собственной машине. Здесь тоже был включён навигатор.