Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 14)
Большинство утверждало, что «Календарная девушка» мертва. И всё, что произошло в ночь на четвёртое воскресенье Адвента, было каким-то образом связано с чёрной свечой, которую она зажгла на кухонном окне. Свечой, которая приманила смерть.
Другие писали, что девушка жива, но заперта в психиатрической клинике закрытого типа. На этом предположении, как грибы, вырастали новые домыслы. Самый безумный из них гласил: каждый год, в ночь на четвёртое воскресенье Адвента, сочувствующий санитар тайком отпирает ей дверь. И тогда «Календарная девушка» выходит на охоту. Ищет мужчин, которые мучили своих жён так же, как когда-то мучили её. Садистов, получавших дьявольское наслаждение от того, что отнимали у женщины всё, что делало её личностью. «Календарная девушка» якобы вырывала у этих преступников душу, пока от них не оставалась лишь пустая оболочка. Оболочка, которую можно выбросить, как адвент-календарь, который после Рождества больше ничего не стоит.
— Чёрт возьми, Оливия… Что всё это значит?
Почему тебя тянет к этой чуши? Именно сейчас, когда ты должна бросить все силы на спасение нашей дочери?
Дочитав последнюю статью, Юлиан ощутил себя школьником на контрольной по математике: смотришь на уравнение и не понимаешь, с какой стороны к нему подступиться.
«Современная легенда — Анонимный интернет-ненавистник — Альма»
Он снова взял в руки увеличенную распечатку, словно надеясь, что бумага сама даст ему ответ.
Почему тебя интересует этот дом?
С каких это пор городские легенды стали твоим личным делом?
Что ещё ты скрываешь — и о чём мне следовало знать?
Возвращаясь в гостиную, он крутил эти вопросы в голове, как растерянный водитель, застрявший на кольцевой развязке и не способный найти нужный съезд.
Он положил скоросшиватель обратно на живот Оливии, стараясь двигаться как можно мягче. Во сне она что-то неразборчиво пробормотала. Поставив ноутбук рядом с диваном, Юлиан, должно быть, в десятый раз спросил себя, не упустил ли он какую-то деталь. Ту самую, что выдаст его — и его план. Но он по-прежнему не понимал, во что ввязалась его жена, и не видел ни единого намёка на то, что его разоблачили — и что Оливия уже вышла на его след.
Глава 17.
Тогда. Дом «Лесная тропа».
Валентина Рогалль.
В одном из кухонных шкафов обнаружилась ваза для амариллиса, и Валентина водрузила её на подоконник, потеснив рождественскую звезду. В «мусорном» ящике у мойки нашлось всё на свете: зубочистки, шариковые ручки, стопка рекламных листков служб доставки, резинка для денег и даже одноразовые палочки для суши — но только не скотч. Тогда она вспомнила о прозрачных пластырях от мозолей в косметичке. Ими и прилепила еловые ветки и кисти рябины прямо к оконному стеклу.
Вышло некрасиво, зато необычно.
Адвентский венок лёг на журнальный столик.
Спичками из щитка с предохранителями она зажгла три свечи из четырёх — и в тот же миг её захлестнула волна тёплой, щемящей ностальгии. Скрежет серной головки о тёрку, короткое шипение пламени — этот звук швырнул её в прошлое, в то время, когда жизнь ещё была лёгкой и беззаботной. Едкий, металлический привкус дыма, сменившийся древесно-серным ароматом, воскресил в памяти маму и папу, адвентские выходные, когда они вместе пели песни, мастерили поделки из каштанов и пекли печенье.
Это было до того, как мама заболела. До того, как темнота стала её лучшей подругой.
Магдалена Рогалль. Её милая, тихая мама, улыбавшаяся даже сквозь боль и мучительно чувствительная к свету. Сначала Магду раздражал лишь утренний свет, потом — мерцание телевизора, экран телефона. Никто так и не смог понять природу её светобоязни, и ни одно лечение не приносило облегчения — болезнь нельзя было ни остановить, ни хотя бы замедлить.
В конце концов мама лежала в абсолютно тёмной спальне, окна которой были задрапированы плотными шторами-плиссе, не пропускавшими ни единого луча.
В те дни Валентине отчаянно хотелось рыдать — стоило ей войти в спальню, пропитавшуюся запахом пота и болезни, и услышать, как мама, когда-то признанный фотограф-натуралист, стонет в полумраке, пытаясь разглядеть любимую дочь хотя бы краешком глаза. Но Валентина держалась. Она не смела показывать свою тоску. Садилась на край кровати и начинала рассказывать. О подсолнухах в саду. О бабочках, которых воздух носил, словно лёгкие пёрышки, поцелованные солнцем. О летнем дожде, чьи капли раскладывали свет на радужные спектры. Через тринадцать лет после её рождения они поменялись ролями: дочь стала для матери глазами и голосом. Только её рассказы были не о феях, великанах и говорящих кротах, а о том, что когда-то делало жизнь фотографа особенной: о солнце, отражавшемся в лесном озере, о свете, просеянном сквозь листву деревьев, о золотистом мерцании свечи, трепещущей на зимнем сквозняке.
Валентина могла бы жить так вечно, подчиняясь надёжной, предсказуемой схеме: после школы отпирать дверь, разогревать приготовленный отцом обед и нести его маме.
Но однажды она вернулась из школьной поездки и нашла мамину кровать пустой.
— Она вчера тихо уснула, — сказал отец.
Валентина услышала. Поняла. Но принять не смогла.
С маминой смертью что-то умерло и в ней самой. Валентина возвела вокруг себя панцирь, как улитка — домик, в котором прячутся от мира. Она перестала говорить, никому не рассказывая об океане горя, бушевавшем внутри, и начала причинять себе боль. Порезы на коже стали клапанами, через которые стравливалось невыносимое напряжение. Но вместе с ним приходило новое, куда более страшное страдание. Отец оказался к этому не готов. А его новая подруга, появившаяся непозволительно рано, лишь убеждала его, что Валентине будет лучше в интернате — тем более что ему теперь придётся больше ездить по работе. К тому времени отец уже возглавлял отдел продаж в фирме автокомплектующих и мотался между заводами в Германии, Китае и Юго-Восточной Азии, так что мог позволить себе дорогой интернат «Замок Лоббесхорн». Именно папина подруга и посоветовала это заведение, считавшееся «первым адресом» для умных, но трудных детей.
«Можно я не уеду? Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня с собой?» — мысленно умоляла она отца тысячу раз. Умоляла во сне. А в реальности молча брала лезвие и смотрела, как кровь стекает по предплечьям.
В день расставания, у самых ворот интерната, отец так и не решился взглянуть ей в глаза. Он оставил её со словами:
— Иначе нельзя. Поверь мне. Это для твоего же блага.
Для моего блага?
Валентина несколько раз моргнула, сжимая пальцами затылок — шея каменела всякий раз, когда её затягивало в воронку мрачных мыслей.
Ну да, папа. Если пытки, по-твоему, пошли мне на пользу…
Она надавила сильнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она и не заметила, как засмотрелась на пламя одной из адвентских свечей: воск уже начал оплывать. Валентина резко отвела взгляд, зная — ещё мгновение, и паническая атака накроет её с головой.
Всё вернётся.
Сначала интернат.
Потом Стелла.
Двадцать четыре двери.
И страх, росший с каждым декабрьским днём. С каждой новой дверью, которую им приходилось открывать. С каждой новой жестокостью, что пряталась за ней.
Вырвите клок волос. Проглотите осколок стекла. Убейте кролика.
Проклятое прошлое.
С Рождеством у неё были связаны самые прекрасные и одновременно самые чудовищные воспоминания. И не было способа воскресить светлые, не разбудив при этом дьявольские.
Она поспешила на кухню. Почти все её покупки были уже использованы. Кроме чёрной свечи, украшать окно было больше нечем. Валентина была уверена, что снаружи её дом выглядит беднее, чем большинство домов в деревне. Но какая разница? Она не собиралась выигрывать конкурс красоты.
Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.
Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.
Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».
Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».
— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.
Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи. Поэтому, как только большинство учеников разъезжалось, интернат превращался для оставшихся в место пыток. Особенно на Рождество. Тогда «Замок Лоббесхорн» становился адвент-календарём страха с двадцатью четырьмя «украшенными» комнатами, чьи двери «забытые» открывали одну за другой, словно окошки календаря. Только за ними их ждал не шоколад, а всё более изощрённые испытания.
Валентина считала эти слухи мрачной легендой. Глупой выдумкой.
Но они оказались правдой.
Сценарии ужаса, которыми старшие пугали младших, на удивление точно описывали реальный кошмар.
— «Замок Лоббесхорн» и в учебное время — место мерзкое. А на каникулах его боится даже солнце, — сказал ей Оле после той ночи, когда они вместе открыли дверь номер три.