Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 13)
Глава 15.
Тогда. Дом «Лесная тропа», Бавария.
Валентина Рогалль.
Чужая слюна, казалось, до сих пор липла к коже. И это при том, что лицо пылало огнём — она до красноты, до жжения тёрла его мочалкой несколько долгих, яростных минут. После омерзительной сцены у цветочной лавки Валентине хотелось одного: немедленно встать под горячий душ и смыть с себя всё. Но дом встретил её ледяным холодом. Горячая вода была, но хозяин не позаботился прогреть комнаты к её приезду.
Она занесла вещи ещё до той роковой прогулки в деревню и сразу выкрутила регуляторы отопления на максимум, но батареи оживали мучительно медленно, и до настоящего, живого тепла было ещё далеко. Валентина не могла заставить себя выйти из облака пара в стылую ванную. Пришлось ограничиться этим яростным умыванием — жалкой «кошачьей» попыткой очищения. Попыткой тщетной: когда она села на кухне, чувство осквернения никуда не делось. Оно въелось в неё, липкое и унизительное, словно оставшись навсегда.
И пусть кто-нибудь после этого скажет, что уезжает за город, потому что в мегаполисе слишком много сумасшедших.
Впрочем, её временное убежище почти идеально вписывалось в открыточный пейзаж. Домик был маленький, с налётом деревенского шарма, расположенный недалеко от центра — вниз по шоссе, у самой кромки леса, рядом с узкой тропой, что вилась в гору меж высоких, заснеженных елей. Именно этой тропе дом и был обязан своим названием.
«Дом “Лесная тропа”», как гласило объявление, оказался из тех, что называют «жильём для умелых рук». Валентина сомневалась, что когда-либо существовал момент, когда его можно было бы счесть завершённым, не говоря уже об идеальном.
Он был будто сшит из лоскутов разных эпох. В гостиной с камином лежал дорогой паркет «ёлочкой», а на втором этаже, в комнатах, которые обновляли явно позже, — дешёвый винил. Белые кухонные стены покрывала волнистая штукатурка, как в дешёвых итальянских тратториях. В спальне наверху — такая же рельефная «рогожка», как и в крохотном кабинете, откуда вела дверь на террасу над гаражом. Сам гараж выглядел так, будто его прилепили к дому в последнюю минуту, а вот сарай напротив входа, наоборот, казался вечным: покосившийся, дряхлый, почерневший от времени щитовой домик, переживший не одно десятилетие.
Зануда назвал бы это место убогим. Валентина же видела в нём патину — ту самую, что дарует вещам душу, голос, характер. Но, как и у всякого характера, у этого дома был свой тёмный изъян. Она ощутила его сразу, едва переступив порог: короткий, ледяной вздох сквозняка — такой, что заставляет кожу покрыться мурашками даже у раскалённой печи.
Она заставила себя дышать спокойнее и перевела взгляд на пейзаж за кухонным окном. Снег лежал нетронутым, торжественным. Внизу по склону проступали крыши нескольких домов: аккуратные семейные гнёздышки, сараи, два гаража и закрытая пекарня у парковки перед шоссе, по которому лениво тарахтел трактор. Шоссе и ручей, местами скованный льдом, обозначали дно долины, зажатой между лесистыми холмами.
«Идиллия», — сказал бы любой турист.
Валентина подумала другое: «одна». И одиночество, вместо того чтобы приносить покой, разрасталось, становясь невыносимым, — особенно когда на столе завибрировал телефон.
На экране высветилось: «Звонит Кати».
Валентина устало вздохнула. Кати уже несколько раз пыталась дозвониться. Хотелось снова сбросить вызов, но она знала: Катарина была из тех, кто умеет тревожиться по-настоящему — так, что за один час поднимет на уши и небо, и землю.
Она ответила.
— Алло?
— Ну наконец-то. Что у тебя там стряслось?
— Всё хорошо. Всё нормально.
— Это ты себе можешь рассказывать, а я-то тебя знаю. Давай-ка ещё раз: как ты?
— А как, по-твоему, я могу быть?
Кати рассмеялась, будто услышала удачную шутку. Валентина потянулась к пакету из строительного магазина: утром, перед отъездом из Берлина, поезд опоздал на час, и она успела туда забежать.
— Симптомы какие-нибудь есть?
— Нет.
Из пакета она извлекла моток грубой сизалевой верёвки. На ценнике значилось: «3 метра / без пропитки». Она бессмысленно, нервно ковырнула ногтем бумажку.
— Ты где сейчас? — спросила Кати.
— Дома.
— Правда? Тогда, будь добра, открой дверь и не заставляй меня уже пять минут трезвонить как сумасшедшая.
Сквозь трубку Валентина услышала глухое дребезжание собственного дверного звонка и неловко кашлянула. Чёрт. Кати стояла в её подъезде. А Оле уехал. Валентина нарочно выбрала для поездки в Рабенхаммер неделю, когда он по традиции отправлялся в Тюрингский лес — «проветрить голову».
— Я просто хочу побыть одна, ладно? — сказала она.
— Я всё понимаю. Но ты же знаешь, что сейчас тебе нужно нечто прямо противоположное одиночеству, верно? Оле хотя бы с тобой?
— Со мной всё в порядке, — уклонилась от ответа Валентина. — Правда.
Она зажала телефон плечом, освобождая руки, и принялась раскладывать верёвку на столе. Первые два метра легли извилистой змейкой, похожей на горный серпантин.
— Не волнуйся.
Валентина стянула верёвку к середине, формируя с обеих сторон петли. Получилась лежащая на боку восьмёрка — знак бесконечности.
— Ты чудовищно усложняешь мне работу лучшей подруги.
— Пожалуйста, не дави на меня. Есть причина, по которой я не всё тебе рассказываю.
— То есть ты ни за что не скажешь, где тебя искать?
— Ни за что.
Она несколько раз обмотала длинный свободный конец верёвки вокруг центра «восьмёрки».
— Ты правда не хочешь, чтобы я была рядом? Именно сейчас?
— Я люблю тебя, — сказала Валентина и нажала отбой.
Ещё пара оборотов — и готово. Теперь оставалось лишь потянуть за правую петлю, пока левая не исчезнет. И тогда знак бесконечности почти незаметно превратится в свою полную противоположность — в петлю палача.
Глава 16.
Сегодня. Юлиан.
Во второй раз Оливия не должна была его поймать.
Юлиан осторожно опустил босую ступню на паркет в гостиной, прислушиваясь, не скрипнет ли предательски половица. Лишь убедившись, что дерево молчит, он сделал следующий крошечный шаг. Мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, он крался через комнату, боясь потревожить беспокойный сон Оливии на диване.
Дождь за окном был его союзником. Его монотонный стук расстилал по комнате ровный, шуршащий ковёр звука, в котором тонули неизбежные шорохи, потрескивания и даже его собственное дыхание.
Когда-то на их первом свидании Оливия рассказывала, что в детстве обожала такую слякотную погоду. Она лежала в кровати и, слушая барабанную дробь капель по крыше, воображала, будто великан рассыпает по черепице рисовые зёрна. Теперь — это признание прозвучало всего пару месяцев назад — то уютное чувство стёрлось, стало бледным воспоминанием. Она больше не думала о покое и хорошей книге, когда мир за стеклом плывёт и искажается. Теперь в такие дни Оливия думала о своих пациентах, чья тревога росла с каждым раскатом грома и становилась гуще и темнее с каждой вспышкой молнии.
Юлиан понимал её лучше, чем ему хотелось бы. Когда-то и для него зимний дождь был лишь аккомпанементом к теплу кафельной печи. Теперь он видел в нём только предвестника простуды, озноба…
И смерти?
Он подошёл к дивану вплотную. Замер над ней, наблюдая, как медленно вздымается и опускается её грудь — словно сама жизнь отмеряла себя скупыми, осторожными движениями. Недавно у неё на животе лежал ноутбук. Теперь его место занял скоросшиватель, над которым она снова задремала. Юлиан предельно аккуратно снял её левую руку с папки и забрал её. Ноутбук он обнаружил на журнальном столике. На этот раз он не повторил ошибки и не стал задерживаться в комнате. Так же беззвучно, как появился, он выскользнул с папкой и ноутбуком на кухню и под тусклым светом вытяжки первым делом пролистал скоросшиватель.
Почти всё его содержимое составляли распечатки из соцсетей: анонимные тролли, поливавшие Оливию грязью, клеймившие её «плохой матерью». Юлиана передёрнуло от того, насколько осведомлён был этот мусор. Один из них знал даже имя Альмы.
Особенно выделялись пометки, сделанные рукой Оливии, — короткие, рубленые слова на полях.
«Современная легенда — Анонимный интернет-ненавистник — Альма»
Сначала она подчёркивала их, потом обводила яростными, жирными кругами, будто пытаясь стереть с бумаги саму мысль. На распечатке с фотографией лесного домика во Франконии ручка даже продавила лист, когда Оливия нацарапала: «Календарная девушка — дом — Бавария — Это как-то связано с Альмой???»
Юлиан открыл её ноутбук. 2209 — дата их свадьбы. Пароль она так и не сменила. Стоило ему ввести PIN-код, как на экране вспыхнуло несколько окон браузера. Все они были посвящены одному:
«КАЛЕНДАРНАЯ ДЕВУШКА».
Риелторская привычка быстро выхватывать суть из объёмных текстов — договоров, заявлений, экспертиз — сослужила ему хорошую службу. Он бегло просматривал статьи, многие из которых выглядели более чем сомнительно: самодельные псевдо журналистские сайты, созданные охотниками за кликами и дешёвыми сенсациями.
И всё же за несколько минут картина сложилась. «Календарная девушка» — студентка, которая якобы уехала в глухую деревушку в Верхней Франконии, чтобы подготовиться к первому государственному экзамену по праву, и поплатилась за это либо рассудком, либо жизнью. Здесь мнения авторов расходились.