Себастьян Фитцек – Инквизитор (страница 39)

«Я был таким глупым. Таким слепым. Таким наивным».

Каспар открыл пересохший рот. Его глаза слезились, потому что на искусственно расширенные зрачки светил яркий верхний свет. Они болели, потому что он не мог распределить ресницами очищающую слезную жидкость. Свет, как через призму, преломлялся на кончиках его склеившихся ресниц, создавая вокруг милого лица Софии размытую радужную рамку.

И затем к нему вернулся слух.

На короткое мгновение акустическая защитная стена опустилась. Звон в ушах, который Каспар осознал, лишь когда тот пропал, сменился чувственным голосом Софии.

– Чем сильнее ты сопротивляешься, тем глубже упадешь, – сказала она спокойным голосом, уставившись в его неподвижные зрачки.

«Что она имеет в виду? Последняя загадка? Мой последний шанс?»

– Чем сильнее ты сопротивляешься, тем глубже упадешь, – повторила она, и затем кто-то оттащил его от Софии.

Он хотел уже обрадоваться, подумал о Бруке, которому каким-то образом удалось вытащить кочергу, или о Линусе, который привел кого-то на помощь, но потом вспомнил, что такое движение его тела физически невозможно. Потому что он падал вниз. Сквозь пол, который вдруг стал мягким под его спиной. Бетон превратился в зыбучий песок, из которого высунулась железная рука и хотела утащить его вниз. Только сейчас он до конца понял свое положение.

Теперь он сопротивлялся. Гипнотическому взгляду. Спокойному голосу Софии. Смеси тиопентала и скополамина, которая сломила его волю.

«Голливудские сказки, – прозвучал в его голове голос Шадека из прошлого. – Невозможно насильно загипнотизировать человека».

«Все зависит только от обстоятельств, – ответил он ему в отделении патологии. – После пыток и причинения сильнейшей физической боли, особенно до состояния тяжелейшего шока, а также с помощью наркотиков, изменяющих сознание, лабильных людей можно против их воли ввести в гипнотический транс и завладеть их сознанием».

Каспар думал о своих резаных ранах, поврежденном плече, пытках, своих обожженных запястьях и страхе, который он испытал за последние часы. Он ощущал барбитураты, вводившие его в апатию, и слышал психоделические удары томографа. Подходящее сопровождение для введения в гипноз, которого ему не избежать, потому что София уже установила с ним связь и внедрила в его сознание коварное внушение, которое он не мог преодолеть своими силами.

«Чем сильнее ты сопротивляешься, тем глубже упадешь».

И поэтому он перестал, закрыл изнутри свои широко распахнутые глаза и больше не сопротивлялся падению в пустоту.

Он летел вниз. Глубоко в холодную темную шахту, в которой еще никогда не горел свет. В темницу своей души.

05:13 – девяносто пять минут с начала страха

Дым был живым существом. Роем микроскопических клеток, которые проникали через кожу, чтобы уничтожить его изнутри.

Частицы нацелились на его легкие и продвигались вниз по трахее в бронхи. Но это было ничто по сравнению с пламенем. Красные раскаленные лезвия вырывались из приборной панели, раздирали его рубашку и разрезали кожу, которая покрывалась пузырями. Как плавящийся пластик под зажигалкой.

Он взглянул на себя, затем с силой, которую ему дала невыносимая боль, нажал на педаль газа. Не для того, чтобы машина снова тронулась с места, а чтобы оттолкнуться назад. Он хотел отодвинуться от языков пламени как можно дальше.

Он сплюнул слизь с кровью в огонь и резюмировал события, из-за которых оказался в этом безнадежном положении. Он решил провести лечебный сеанс с Мари, без согласия ее матери, в непоколебимой уверенности, что гипноз не может иметь побочных действий.

А затем у девочки случился инсульт.

Во время сеанса. Мари никогда уже не выздоровеет, никогда не будет смеяться. Ее мозг был настолько поврежден, что можно считать за счастье, если к ней вернется глотательный рефлекс.

Как такое могло случиться?

Он услышал, как под ногами раскололась бутылка, которую он выпил. После того судьбоносного сеанса. Перед своей последней поездкой.

И вот он сидел здесь. Зажатый, в покореженной машине, сжимая в руке фотографию своей дочери, которая никогда не сможет вести нормальную жизнь. И он сгорал одновременно изнутри и снаружи.

Он протянул руки к огню, словно пытаясь задержать смерть, которая уже обнимала его пылающими руками. А потом – в тот самый момент, когда был уже не в состоянии выносить запах паленого мяса, когда он был готов собственными руками сдирать с груди зудящую кожу, – все стало прозрачным. Искореженная машина, которая съехала с мокрой дороги и врезалась в дерево, пока он искал в папке фотографию дочери, исчезла. Дым, огонь и даже боль улетучились, осталась только черная пустота.

«Слава богу, – подумал он, – это всего лишь сон». Он открыл глаза. И ничего не понял.

Кошмар, в котором он только что находился, не исчез, а видоизменился.

«Где я?»

Судя по первому впечатлению, в коридоре какого-то подвала. Перед ним стояли двое мужчин в масках, оба со вскинутым оружием. «ПОЛИЦИЯ» светилось большими светоотражающими буквами на черных маскировочных костюмах.

– Вы меня слышите? – спросил один и поднял забрало. Над левой бровью у него был зигзагообразный шрам.

– Да, – ответил Хаберланд.

«Почему я голый? Почему сижу здесь в одних грязных пижамных штанах, в кресле-каталке и пялюсь на зеленую бетонную стену?»

– Морфеус, посмотри на его зрачки.

Другой полицейский откликнулся на зов. Подошел чуть ближе, опустил свой пистолет и тоже откинул забрало.

– Он под наркотиками.

– Наверное, поэтому не может говорить, – предположил мужчина со шрамом.

– Могу, – сказал Хаберланд и хотел схватиться за горло. Но у него не получилось.

– Мы обнаружили одного внизу, случай десять/ тринадцать, – передал Морфеус по рации. – Он жив, но не реагирует. Нам срочно нужен врач.

– Как вас зовут? – спросил другой полицейский, опустившись перед ним на колени. Он стянул балаклаву со рта, обнажая неопрятную щетину на подбородке.

– Касп… – хотел ответить он, но тут же исправился.

– Я Никлас Хаберланд.

«Я Никлас Хаберланд. Врач-нейропсихиатр и эксперт в области медицинского гипноза. И я совершил ошибку».

Он повторил это, но спецназовец лишь с сожалением покачал головой.

– Внизу еще кто-нибудь есть? – прошипело из рации.

– Да, похоже на то. Здесь вход в лабораторию. Стекло, видимо бронированное, за ним что-то шевелится.

– Подкрепление спускается.

– Понял.

Морфеус выключил рацию, и через несколько секунд справа от него открылись двери лифта. Как минимум двое мужчин с автоматами вышли из кабины и тяжело зашагали по коридору.

– Проклятье, что здесь произошло, Джек? – спросил новый голос. Очевидно, вопрос был адресован мужчине со шрамом, который теперь стоял за креслом-каталкой Каспара и ответил:

– Без понятия. Этот накачался, ни на что не реагирует.

«Что это значит? Почему вы меня не слушаете?»

Хаберланд почувствовал, как его откинули назад, и он уставился в слепящий верхний свет.

– Тип, которого вы освободили из лифта, уже что-нибудь рассказал? – спросил Джек у новоприбывших.

– Нет, он в шоковом состоянии. К тому же у него трахеотомия. Он свистит, как чайник.

Хаберланда покатили на кресле-каталке вперед.

– А как там наверху?

– Дерьмово. Повсюду кровь и следы борьбы. А в радиологии, похоже, был пожар. Пока два трупа. Одному перерезали глотку, другой лежал в холодильнике в отделении патологии.

– Идентифицировали?

– Положительно. Томас Шадек и Самуэль Расфельд. Одному принадлежит опрокинувшаяся машина скорой помощи, другой, видимо, руководил клиникой.

«Шадек? Расфельд?.. Конечно».

Хаберланд увидел в зеркале собственное отражение. Он зарегистрировал пятна крови на полу лифта, в который его завезли, и закричал:

– Я могу вам объяснить. Я знаю, что произошло.

– Ты слышал? – спросил Морфеус. Джек нажал кнопку первого этажа и повернулся. Двери закрылись, и оба полицейских включили карманные фонарики.

– Что?