Себастьян Фитцек – Инквизитор (страница 38)

Каспар всего этого уже не слышал. Он сконцентрировался на одной лишь Софии. На женщине, с которой в данный момент они поменялись ролями. Сейчас он был врачом, а она пациенткой, которую он должен был освободить из ее внутреннего плена, из непробудного сна.

Он убрал ей прядь волос за ухо, как она сама это всегда делала, нежно коснулся ее затылка в надежде на положительную реакцию и повторил ответ к разгадке:

– Гипноз.

Он снова и снова повторял это слово ей прямо в ухо, а шум вокруг становился все громче.

– Гипноз. Гипноз. Гипноз.

Окружающий его мир подвала исчез. Он ничего этого не слышал: треска, скрипа, кряхтения, стонов, скулежа и стука. Металлического, человеческого, костяного и глухого. Он не слышал даже собственных слов.

Гипноз. Гипноз. Гипноз.

Его губы коснулись ее мочки уха, как при интимном поцелуе, и затем, на последнем слоге, она наконец отреагировала.

Она открыла глаза.

На Каспара обрушилось цунами из эндорфинов, когда он посмотрел в ее ясные выразительные глаза.

Он добился своей цели, достучался до Софии, затронул ее не только снаружи, но и изнутри.

У Каспара на глаза навернулись слезы. Ему хотелось притянуть ее к себе, обнять, поцеловать и никогда больше не отпускать. Однако уже в следующий момент он хотел закричать.

Но у него не получилось. Он открыл рот, но не смог издать ни звука, когда лицо Софии скривилось.

В жуткой улыбке.

– Ты разгадал загадку, Никлас, – сказала она, без труда поднялась с кресла-каталки и засадила ему в руку шприц.

03:37 – одна минута до страха

– Так на чем мы остановились во время нашего последнего сеанса, когда глупая собака начала лаять? – спросила София мягким голосом и вытащила из кармана халата маленький пластмассовый пузырек. – Ах да, дорогой, твои глазные капли.

Он хотел сопротивляться, отвернуть голову в сторону, но то, что она ему впрыснула, похоже, заблокировало работу мотонейронов.

К тому же она упиралась коленями ему в предплечья, сидя верхом на его урчащем животе. При других обстоятельствах он бы запросто сбросил с себя такое легкое тело одной рукой, но сейчас он был парализован – и намного сильнее, чем она изображала все это время.

Почему?

Он посмотрел ей в глаза, надеясь увидеть там объяснение, нерешительность, но ошибся: она использовала возможность, чтобы капнуть ему на роговую оболочку сильно концентрированный скополамин.

Появилось сильное жжение, и он тут же отреагировал на алкалоид, которым окулисты обычно расширяют зрачки перед тем, как проверить зрение. Когда София повторила процедуру и «расширила» его второй зрачок, он уже чувствовал известные побочные действия экстракта этого растения семейства пасленовых.

– Почему? – простонал он, чувствуя удивительное спокойствие. Капли парализовали парасимпатическую нервную систему, приглушили его и без того слабое состояние и подавили тошноту. Его напряженные мускулы расслабились, и Каспар вдруг почувствовал безмятежность, какой уже давно не испытывал, хотя опасность парила прямо над ним.

София улыбнулась ему и убрала волосы за ухо.

– Мари, – лишь произнесла она. Простое имя, которого было достаточно, чтобы он осознал жуткую правду.

«Так и есть. Верно. – Теперь он вспомнил. – Ее так зовут. Мари!»

Белокурый ангел, лечение которого оказалось неудачным. Его первая врачебная ошибка. Но Мари была не только его, она была…

– Наша дочь, – спокойно подтвердила София.

Конечно. Поэтому его все время так тянуло к ней.

Вот почему София казалась ему такой родной. Потому что он ее знал. Но это было давно. Много лет назад.

– Ты забрал ее у меня.

«Нет, я не забирал, – хотел сказать он. – Ты же бросила меня, когда Мари было три года, и переехала в Берлин. К своему новому другу».

– Но я отомщу за нее.

«Я буду бороться. Скоро у меня важный судебный процесс. Держите за меня кулаки».

Значит, вот что она имела в виду. Это парадоксально.

Чем сильнее он противостоял воздействию яда на свою вегетативную систему, тем отчетливее вспоминал их совместную ужасную предысторию.

На протяжении восьми лет он почти не видел Мари. Пока не раздался тот обеспокоенный звонок. От Кати Адези, ее учительницы.

Поэтому он поехал в Берлин и забрал Мари к себе. В Гамбург. В свою врачебную практику.

«Можно начинать. Ваша дочь ждет. Мы все подготовили, господин доктор Хаберланд».

Он ее загипнотизировал. Без ведома Софии, потому что хотел выяснить, не подвергалась ли его дочь насилию.

И теперь София вершила над ним суд, потому что во время гипноза у Мари произошел инсульт. С тех пор она была парализована и находилась в коматозном состоянии, из которого уже никогда не сможет выйти.

«Запертая внутри себя. Как в беспробудном сне. Как жертвы Инквизитора».

Но это было невозможно. Худшее, что могло случиться при неудачно проведенном сеансе, была потеря раппорта. Поражения Мари никак не могли быть побочным действием его медицинского гипноза.

«Судороги. Неконтролируемые движения конечностей. Навсегда притупленные рефлексы».

Поэтому на окнах не было решеток. Никто не затащил его дочь туда насильно.

«Я боюсь. Ты ведь скоро вернешься, папа?»

Тюрьма, из которой он хотел освободить ее, была собственным телом Мари. Она была заживо похоронена в самой себе.

– Ты ошибаешься… – тщетно пытался произнести он. Как и все остальные мышцы тела, его язык тоже не двигался. Но София, похоже, все равно ему отвечала. Она говорила с ним твердым монотонным голосом, видимо объясняя что-то, чего он не мог разобрать из-за фоновых шумов, но догадывался, о чем речь. В данный момент София была его судьей. И устроила ему процесс за поступок, о котором он вспомнил лишь в эту секунду. В качестве судебного зала она выбрала клинику и начала главное судебное разбирательство несколько часов назад, а он даже не осознавал, что находится на скамье подсудимых. Осталось лишь привести в исполнение приговор – здесь, в вестибюле перед лабораторией.

– Постой, пожалуйста, не надо. Ты совершаешь большую ошибку, – хотел сказать он и в то же время подумал, какими глупыми они все были. И какими слепыми.

«Значит, это и была разгадка».

Все это было лишь спектаклем, жуткой шарадой. На протяжении всего времени София держала перед их глазами кривое зеркало страха, в котором отражалась безжалостная правда – явная и очевидная каждому, – правда в перевернутом виде. Инквизитором была женщина, преступник – жертвой, ее защитники – добычей. И ослепленные, они чуть не убили единственного, кто знал это и хотел их спасти: Брука. Не он, а София убила Расфельда и перетащила в отделение патологии. Это она разделила группу и хотела изолировать свою последнюю жертву: его.

Для этого она оставляла свои загадки – в собственной руке, во рту Расфельда и в пакете Сибиллы.

«Конечно. Мы за ней больше не наблюдали. Один ее вид вызывал боль. Да и зачем?»

Очевидно, первые записки она подготовила заранее, потом уже импровизировала. Ясмин накинула на Софию свой халат, в котором лежали ручка и рецептурные бланки. Ее почерк был почти нечитаемым, потому что ей пришлось писать вслепую. Под покрывалом, которым ее накрыли.

Воспоминания Каспара о событиях последних часов разлетелись на миллионы кровавых осколков и тут же снова собрались в новую ужасающую мозаику.

Вот откуда эти различные методы. Это также объясняло, почему Брук оказал так мало сопротивления в лифте. Он не собирался убивать Софию, а просто хотел ее изолировать. И вернулся со скальпелем, чтобы освободить Каспара – не заколоть его, а развязать. Так было потеряно драгоценное время, за которое София успела нейтрализовать Тома, а затем спуститься в подвал, чтобы инсценировать все в лаборатории.

– Прекрати, пожалуйста, – еще раз попробовал Каспар. – Я знаю, ты считаешь, что я виноват в инсульте нашей дочери. Но все было не так. Ее учительница заподозрила, что она подвергается насилию. Мари рисовала странные картинки, поэтому она мне позвонила. Ты ведь это знаешь. Я загипнотизировал ее, чтобы выяснить, все ли с ней в порядке. И да, что-то пошло не так, но…

«Я Никлас Хаберланд, врач-нейропсихиатр и специалист в области медицинского гипноза, и я совершил ошибку».

– …но причина была не в гипнозе. Я приходил, чтобы объяснить тебе это.

Вот почему он пришел к ней в клинику десять дней назад. Чтобы наконец-то обсудить с ней это. И показать заключение, из которого следовало, что поражения Мари не могли быть вызваны неудачным гипнозом.

«Письмо с заключением Й. Б., Йонатана Брука. Коллеги Расфельда. И эксперта в области инсультов».

Все это он хотел сказать ей, в то время как его бывшая подруга положила ему руку на лоб, а другой вытерла свой кровящий нос, который, видимо, разбила в схватке с Бруком. Или с Ясмин – колотая рана медсестры наверняка тоже была на ее счету.

Невероятно. Он сам пришел в паутину паука. Он даже заблокировал в лифте своего единственного спасителя – с помощью инструмента, на который Софии пришлось обратить его внимание.

Теперь, когда амнезия прошла, он мечтал о потере памяти. Отчего все не могло оставаться таким же необъяснимым, как вопрос, почему Брук вообще оказался с ними в больнице? Почему воткнул себе в шею нож и зачем Софии обязательно было мучить всех остальных женщин?

Почему это могло оставаться неизвестным, в то время как он осознал ужасную вещь: Брук вообще не собирался причинять им зла? Наоборот. Из-за повреждения дыхательных путей он не мог толком объясниться, несколько раз прорычал имя Софии и даже пытался написать его на стекле отделения радиологии собственной кровью. Но они неправильно истолковали все знаки и сопротивлялись, когда он хотел вытащить их из зоны опасности. Подальше от Софии, сюда, в закрытое надежное убежище лаборатории, за дверьми которой по стеклу барабанили не заложники, а освобожденные. И не потому, что звали на помощь, а потому, что хотели предостеречь его от Софии, пока не поздно.