Саймон Крук – Силвервид-роуд (страница 4)

А лучше всего, что в лесу за Силвервид-роуд омелы полным-полно. Ингредиент прямо у порога.

Виктор выключил компьютер, вышел из кабинета и встал перед окном кухни. Обводил пылающими глазами сад и обдумывал план.

Война – значит война. Победитель только один.

Патриция свернула с Валериан-вэй на Силвервид-роуд. Она проходила отмеченное цветами место аварии, помятый фонарный столб, радужные огни номера 4 – и ничего не видела. Глаза ее шарили по вечернему небу, высматривали кружащую тень. К своему облегчению, она увидела только набрякшие дождем тучи. Может, галка наконец улетела. Может, ее муж заключил перемирие.

Патриция задержалась у дорожки к номеру 31. Когда она уходила утром, Виктор был на грани взрыва. Она эгоистично надеялась, что палец у него еще болит и он принял кодеин, чтобы унять расходившиеся нервы. Хорошо бы он стал тихим и сонным – чтобы им спокойно съесть куриный пирог. Закапавший дождь поторопил ее к дому. Подойдя к парадной двери, Патриция глубоко вздохнула и вставила в скважину ключ.

Она повесила плащ на вешалку в прихожей и босиком прошла в гостиную. Виктор мрачно сидел на диване с твидовой кепкой на голове.

– Ты замерз, Виктор?

– Не особенно.

– Тогда почему ты сидишь дома в кепке?

Виктор снял кепку и склонил голову, показав ей шесть взрезавших кожу царапин.

– На меня напали утром.

Патриция, зажав рот рукой, заахала.

– Где это? Кто? Ты полицию вызывал?

– Нельзя же арестовать птицу, – огрызнулся Виктор.

Теперь ладонь у губ прятала не ужас, а злой смешок.

– Ничего смешного, – сказал Виктор. – Чертова тварь спикировала на меня в саду.

– Ой, Виктор, а ты чего ждал? Перестань мучить птиц. Ты не знал, что галки распознают лица? Она мстит за смерть партнера… – Патриции представились нежные ласки влюбленных на серебристой березе. – Не могу сказать, что виню ее. Будь я галкой, тоже бы мстила.

– Они первые начали, – огрызнулся в ответ Виктор. – Погубили мою малину. И я ее тоже прикончу. Запомни мои слова – прикончу.

Он осторожно насадил кепку на голову.

В ушах у Патриции отдавались слова матери: «Галка села на трубу, поджидай домой беду». Ей не нравилось, в какую сторону уводит Виктора эта маленькая война.

– А не лучше ли тебе выдохнуть и успокоиться? Половины пальца ты уже лишился.

– Ради бога, это мой сад! – рявкнул Виктор. – Я не позволю какой-то чертовой птице мной вертеть. Ты понимаешь, насколько важен для садовода ноябрь? Мне надо посадить бобы, посеять фасоль, зеленый горошек «метеор», слоновый чеснок, ревень… Если не успею, следующим летом ничего не будет.

– На свете существуют магазины, Виктор.

– Это не то.

Патриция вдохнула. После инсульта она привыкла, что спорить с ним без толку – когда он вот такой. Неужели не видит, что сам навлекает на себя беду? Что эта вендетта поглотит его целиком.

– Если оставить птицу в покое, она улетит, – сказала она, выходя. – А твой сад никуда не денется.

Патриция готовила ужин, нарезала морковку у раковины. И поглядывала в кухонное окно. Мелкая морось перешла в ливень. Струи дождя избивали лужайку под басовитые стоны грома. В глубине садика угадывалось движение – скачущая безумная тень.

Патриция высунулась из окна, вгляделась в пелену дождя. Неужели и правда тень – в такой ливень? Или она заразилась паранойей от Виктора?

Сад озарила вспышка молнии. Она выронила нож. Под слепящим светом на могиле приплясывала галка, щелкала клювом, била крыльями. Патриции почудилось, что земля под ней булькает, вздымается ведьмовским варевом.

Она поспешно опустила жалюзи, чтобы не видеть птицы, и подняла со стола нож. Нельзя было хоронить там ее любимого. Галка будет возвращаться на могилу, оплакивать мужа. Пока Патриция нарезала морковь ломтиками толщиной в большой палец, к ней в голову стало закрадываться подозрение.

Пусть даже Виктор и оставит птицу в покое – оставит ли его в покое она?

Вечером в пятницу, за ужином, Виктор, спрятав под кепкой память об унижении, ковырял куриный пирог и гадал, какова на вкус галка.

– Я с утра рано ухожу, – напомнила ему Патриция. – Ты тут сам справишься?

– Да-да.

Виктор слушал ее вполуха, голова была занята птичьим клеем и ядовитой омелой.

– Точно не хочешь съездить в Саффолк? – из вежливости спросила Патриция. Ей нужна была передышка – отдохнуть хоть на выходных, чтоб сохранить здравый рассудок. – Дуглас с Мэри рады будут тебя видеть. Мы сходим на курганы Саттон-Ху, у них там выставлена копия золотого шлема.

– Да-да, – отозвался замученный видением липких черных крыльев Виктор.

Патриции виделась галка, танцующая горестный танец на могиле любимого.

– Пока меня нет, не надо больше воевать с этой птицей, Виктор. Обещаешь?

– Да-да, – сказал Виктор. – Больше не буду. Обещаю.

– И, пока меня нет, раскопай этот несчастный трупик в саду и похорони в лесу. Ручаюсь, галка после этого не вернется.

– Да-да, – сказал Виктор. – Я обязательно схожу в лес.

– Хорошо, – не без облегчения кивнула Патриция. – Я вернусь вечером в воскресенье.

Виктор, вооружившись мешком для мусора и раскладным секатором, запер парадную дверь пустого дома 31. Тихим, безмолвным субботним утром он прошел мимо ряда неоготических домов к ограде в тупике Силвервид-роуд.

Он никогда не любил леса. Лет тридцать назад, когда они только переехали на Силвервид, бывало, он гулял с Патрицией по асфальтированной дорожке, и она под темнеющими сводами листвы крепко сжимала его руку. Там, где дорожка изгибалась подковой, уходя в глубину леса, они всегда поворачивали. Того, что лежало дальше, Патриция опасалась. Сквозь терновник протягивались сплетенные тени, вдоль тропинки, как часовые, стояли в ряд рябины.

Переплетение ветвей становилось все гуще, за ним просвечивало все меньше неба. На дорожке Виктор обернулся – почувствовал, что не один. За ним, бормоча себе под нос, брел сосед из дома номер 17. Как его зовут, Виктор не знал и знать не хотел.

Этот болван вечно окуривал всю округу разожженными в бочках из-под бензина костерками, до поздней ночи отравлял Виктору садик. Хуже того, Виктор подозревал, что он замешан в каком-то культе – трижды видел, как тот грузил в фургон красного идола самого дьявольского вида. Когда сосед прошаркал мимо, почесывая монашескую пролысину на макушке, Виктор спрятал усмешку. Он по горло был сыт ночными кострами, дымившими в его дьявольской мастерской.

«Карлик паршивый», – подумал он.

Понаблюдав, как сосед ковыляет в лес, он приостановился и всмотрелся в просветы между рябинами. В двухстах ярдах от тропы были заросли терновника, и на его ветвях шарами вздувалась омела. Виктор, потрясая секатором, вломился в подлесок.

Терновник был весь в омеле, затянутой облачками спелых белых ягод. Он встряхнул мешок для мусора, расправил и взялся за работу. Лезвия секатора серебристо блестели в полумраке леса. Виктор подсекал омелу у корня, просовывая инструмент в гущу кустов. Колючки терновника кололи его и царапали. Он бранил себя, что забыл перчатки – руки уже покрылись кружевом порезов.

Над головой грянул гром, дождь хлынул сквозь деревья. Мусорный мешок раздулся от ягод и листьев. Виктор через подлесок захрустел обратно к дорожке и почти бегом бросился к дому. Буря с каждым шагом подбиралась все ближе.

Вывалив на кафель шары омелы, Виктор сел за кухонный стол, сорвал одну ягоду и сдавил. Из-под лопнувшей белой кожицы брызнул желтоватый сок. Виктор потер липкие пальцы, представляя себе влипшую в клей галку – жирную черную муху в самодельной паутине.

К тому времени, как он оборвал все ягоды, кухонные часы указывали полдень. Виктор ссыпал ягоды в любимый чугунок Патриции и поставил на плиту. Часами он помешивал густеющий сок, глядя, как ягоды сплавляются в густую желтую смолу. Склоняясь над булькающим варевом, вдыхая смолистый запах, он чувствовал себя ведьмой над котлом. А когда на пробу осторожно попробовал варево пальцем, от него потянулась горячая липкая ниточка.

– Превосходно, – улыбнулся Виктор, выпутывая палец. – Просто лучше некуда.

Когда он тихонько выбрался в сад, гроза уже прошла, но в воздухе висело предчувствие нового дождя. Виктор боязливо осмотрел вечернее небо. В просветы облаков подмигнула полная луна. Его заклятого врага не видно и не слышно.

Виктор решительно пересек лужайку. Подобравшись к березе, поставил котелок с клеем на могилу. Два фонарика он воткнул в землю так, чтобы белые лучи освещали будущую ловушку, а потом повернулся за жердями.

Высоко на березе встрепенулась пробудившаяся тень.

Разметив квадрат вокруг могилы, Виктор вогнал в землю угловую жердь. С тремя следующими управился быстрее. Над землей, стянутая проволокой для парников, встала четырехгранная пирамида.

Если эту галку так тянет на могилу муженька, завтра ей не уйти. Обмазать пирамиду клеем, и первый же взмах крыльев хоть одну жердь да заденет. Виктор почмокал губами, упиваясь воображаемым вкусом жареной галчатины, и повернулся к могилке спиной. Облака набухли, вскипели, выпустили из себя дождевые струйки. Виктор опустился на колени перед чугунком, достал из кармана фартука кисть и обмакнул в клей. Клей намотался на щетину и начал стекать к рукояти.

Виктор выдернул кисть, чтобы провести ею по жерди. Может, причина была в спешке – дождь подгонял. Или он набрал слишком много клея. Или просто клятое невезение. Хмурясь в густеющем сумраке, Виктор плеснул клеем себе на руки. Пальцы опутали липкие паутинные нити – он оттирал их, хлопал ладонями, сдирал, размазывал, и птичий клей спиралью обвивал ему кисти. Пальцы, извиваясь в ядовитом клею, бились разрубленными змеями. Птичий клей медленно подбирался к царапинам, впитывался в ранки.