Саймон Крук – Силвервид-роуд (страница 5)

Ак-ак!

Виктор похолодел. Растопырив склеившиеся ладони, поднял взгляд на серебристую березу. На высокой ветке приплясывала, топорща крылья, маленькая тень.

Он отвлекся на галку, а за спиной у него что-то сдвинулось. Могильная земля под пирамидой шевелилась, поднималась.

Слои почвы вздымались вверх, распираемые изнутри какой-то силой. Черным акульим плавником показался из земли клюв. Следом растрепанная головка. И поблескивающие глазки. И перекрученная, помятая шея. Из рассыпающейся земли полезли черви, скрипнули, расправляясь, черные крылья. Пробужденный танцем любимой, напитавшийся букашками и Викторовой кровью, самец галки восставал из могилы.

Потрескивали кости, клацал клюв, ерошились заостренные жесткие перья, сломанная шея, щелкнув, распрямилась. Блестящие молочно-белые глазки вращались в глазницах. С клюва капала размокшая земля. Птица зыркнула на склонившуюся над чугунком фигуру, узнала обвисшие уши…

Расправив рваные полотнища крыльев, птица визгливо каркнула пробудившейся глоткой. Виктор обернулся на пробивший шум дождя булькающий призыв. Разряд молнии вспышкой фотокамеры осветил убитую им птицу, которая смотрела прямо на него.

При виде каркающего вурдалака у Виктора вырвался вой ужаса. Молочные глаза глядели прямо в его. Виктор окаменел. Галка ринулась в атаку. Черное пятно взметнулось из-под жердей.

Виктор не успел ни пригнуться, ни увернуться. Черные крылья облепили ему лицо душной маской. Виктор откинулся на пятки. Ослепленный царапающимися перьями, со склеенными ладонями, он испустил сдавленный вой. Крылья плотнее охватили лицо, глуша вопли.

Каждый слепой вздох душил его запахами: почвы, гнили, тухлого мяса. Скованный полосами густого клея, Виктор напряг все силы. Рванул ладони, как узник рвет цепи. Липкие нити растянулись, истончились и разом лопнули. Виктор придушенно взревел, чувствуя, как рвется кожа на пальцах.

Он сумел подняться. Ослепленный перистой маской, замотал головой. Он встряхивался, бился, выл, топал ногами под накрывшей голову ожившей черной тряпкой. Задел ногой горшок, и ядовитый клей растекся по газону, превратив каждую травинку в ленту от мух.

Бешеным взмахом изнемогающих рук Виктор смахнул птицу. Она наконец отлепилась от лица, тряпкой упав наземь. Шатаясь, потрясенный Виктор шагнул на траву. Яд проникал под ободранную кожу пальцев, наполнял вены. Как сквозь мутную воду он увидел: убитая им птица снова взлетела.

Высоко на березе следившая за мстителем галка испустила боевой клич.

– Ак-ак, – пропела она. – Ак-ак!

Растопырив когти, расправив крылья, она спикировала вниз. Прорвала струи дождя и ударила с разгона. Когти ее порвали обвисшее ухо, рассекли плоть. Шарахнувшись от хлынувшей крови, галка взлетела на окрасившихся красным крыльях. Мочка уха болталась в ее когтях комком жвачки.

Сапоги скользнули по траве, Виктор опрокинулся навзничь, зажимая ухо. Лужица растекшегося птичьего клея радостно приняла его в себя.

Зрение мерцало, сердце стучало барабаном, во рту стоял землистый, тухлый вкус. Виктор корчился на липкой траве – муха, влипшая в галочью сеть. Клей при каждом движении захватывал его все крепче, спутанные члены наливались водянистой слабостью. Омела горела в крови. Клацанье когтей приблизилось.

Они встретились у Виктора на груди – воссоединившиеся любовники. Склоненная головка, нежно перебирающий перышки клюв. И взлетающий в небо клич.

– Ак-ак, – в один голос пели они. – Ака-ак, ак-как, ак-ак…

Серебряные глаза смотрели в облачное небо, ждали ответа. В лесу что-то зашевелилось, откликаясь их песне. Вдали, высоко над деревьями, собирались, ныряли и виляли по небу темные точки. Они множились, сбивались в стаю – темная туча среди грозовых облаков. Галки повторили свой клич: Ак-ак!

Из кипящих туч им ответил клич черной стаи.

Беспомощный, морской звездой распластанный на траве Виктор застонал. В его венах бился яд. Сердце вздрагивало, замирая.

Любовники танцевали у него на груди, вскинув головки и вскрикивая в небо: Ак-ак. Ак-ак. Ак-ак. Высоко над дождевой крышей открылась вращающаяся черная дыра. Пернатая стая упала на лужайку черной, пронзающей молнией.

Их визгливая черная масса мигом накрыла сад. Обессилевший Виктор оказался в окружении – островком в галочьем море.

Галка, упившись последним поцелуем, взъерошив шейку любимого, взлетела на березу. Ее муж соскочил с груди Виктора в сторону пирамиды. Под жердями он поджал крылья, закрыл молочные глаза, упокоившись наконец на своей могиле.

Галка-самка с высокого насеста оглядела свою стаю. Ей ответили взгляды сотни серебряных глаз – ждали указаний. Дернув хвостом, хлопнув крыльями, она отдала звонкий приказ.

Стая галок, щелкая клювами, заскакала к добыче. Запустив клювы в тело Виктора, они словно окутали его дымом. Тяжелые удары крыльев оторвали стонущего Виктора от травы. С неба донесся последний вопль Виктора – налитого, сочного, созревшего для жатвы. Ее осеннего сокровища.

– Виктор? Виктор, я дома.

Патриция разматывала шарф, прислушиваясь к тишине дома. «Что-то здесь не то, – подумалось ей. – Может, он вышел?»

Она опять позвала мужа по имени и не дождалась ответа. Морща нос от запаха горелой смолы, осторожно заглянула в кухню.

В задумчивой тишине тикали ходики. Стрелки показывали без четверти семь. Патриция нахмурилась на раскатившиеся по полу ягоды омелы. На плите собрались янтарные липкие лужицы. Осторожно попробовав одну пальцем, Патриция тут же приклеилась. Желтая жижа не отпускала палец, липла к коже.

Она, щурясь, оглядела полку. Где ее чугунок? Он уже пропадал один раз, когда Виктор вздумал посадить в нем перец – еле очистила от земли. «Ну, погоди, – подумала Патриция. – Если я найду его в сарае…». Отмыв пальцы под краном, она выглянула в кухонное окно. В глубине сада в вечерней темноте из земли прорывались лучи света.

Полная луна измазала мелом школьную доску неба. Патриция шагнула на лужайку. У задней изгороди, освещенная воткнутыми в землю фонариками, стояла пирамида из четырех коротких жердей. Патриция пошла на свет.

Ее чугунок валялся перевернутым в желтой луже – такой же, хмуро отметила Патриция, как тот клей на плите. Под пирамидой лежал трупик галки, рядом – твидовая кепка.

Растерявшись от этой сцены, ощущая себя как во сне – Патриция пронзительно завизжала. Высоко на серебристой березе шевельнулась бессонная тень. Она беззвучно слетела с ветки и опустилась на пирамиду. Зеленые глаза встретились с серебряными.

Присев на корточки, Патриция улыбнулась странной улыбкой и раскрыла ладонь. Галка спрыгнула на нее. Кротко перебирая коготками, медленно взобралась по руке и примостилась на плечо. Нежный клюв принялся перебирать, ерошить ей волосы.

Покорно склонив голову, Патриция ответила вздохом на проникший в ухо тихий приказ.

– Ак-ак, – крикнула она. – Ак-ак!

Извлечение из дела о Силвервид-роуд, 3 ноября 2024 года

Личный блог бывшего следователя, старшего инспектора Джима Хита. Выраженное здесь мнение не отражает взглядов полиции Кента и пострадавших

На службе в полицейском участке Мидуэй я не пользовался популярностью. Да и не стремился к ней. Может, если бы смазал еще несколько лап, почаще угощал кое-кого выпивкой и вступил в Ротари-клуб, сумел бы повыше взобраться по этой скользкой лестнице, а так застрял на звании старшего инспектора следственного отдела. От моей прямолинейности у коллег шерсть вставала дыбом, зато я гордился своими успехами: за тридцать лет раскрыл 150 дел об убийствах, в том числе взял Питера Клинта, известного как Мидуэйский Потрошитель. Теперь, в сумерках вынужденной отставки, я все это считаю поражениями. А закрыв глаза, вижу только призраки Силвервид-роуд.

В ноябре 2019, когда это началось, сотрудники собирались в отделе происшествий, изучая улицу такими пронзительными взглядами, каких чаще удостаиваются фотороботы. Я первым обратил внимание на план улицы. Сверху, с высоты птичьего полета, Силвервид напоминала букву Г. Начиналась с изгиба Валериан-вэй, дальше шел прямой отрезок асфальтовой дорожки, перекрытый, как перекладиной, отгораживавшим вход в лес забором. Тогда такая форма казалась чистой случайностью. Теперь она выглядит предупреждением.

Поначалу никто не решался сказать об этом вслух, но когда каждый дом на плане улицы отметила булавка, обозначавшая смерть или исчезновение человека, у каждого зародилась та же мысль. Что преступна сама улица. Что однажды ночью сами дома собрались вместе и решили перебить своих обитателей. Это неплохо показывает, какое отчаяние объединяло нас всех – тем более, что жители домов оказывались никак не связаны между собой. У жителей Силвервид-роуд было мало общего – разве что почтовый индекс, а так каждый жил сам по себе.

Уцелевшие мало чем могли нам помочь. Терри Слейтер – один из немногих подозреваемых, мог бы подсказать ответы, но он ушел из-под ареста в мое дежурство: этот случай позже и привел к моей отставке. Я, как и стертые в ту ночь записи камер наблюдения, не помню, чтобы его отпускал. И он, и его жена, помогавшая налаживать жестокую ловушку, до сих пор в первоочередном списке разыскиваемых.

Бред. Бредом часто представлялось все, происходящее на Силвервид: будто общее безумие охватило целый квартал. Поздно ночью, обложившись делами у себя в кабинете, я закрывал глаза и вступал в коридор между неоготическими домиками. Обычная пригородная улочка в темноте преображалась: деревянные балки казались обгорелыми дочерна костями, садовые грядки – могилами. Я снова и снова возвращался на место преступления, ходил от двери к двери в надежде поймать луч света. Наградой мне были только вопросы и тени.