Саяна Горская – Танго с прошлым (страница 16)

— А ты звал меня сюда для духовного исцеления? Решил карму почистить за мой счёт? Я зла на тебя не держу, — вру безбожно. — Если ты это хотел услышать, можно разойтись прямо сейчас.

— Я хотел нормально поговорить. Наладить контакт. Нам с тобой, как никак, сотрудничать до самой свадьбы.

Вальяжно откидываюсь на спинку стула. Подношу чашку с кофе к губам и под пристальным вниманием Германа делаю большой глоток.

— Что ж… Валяй. Налаживай контакт.

Он копирует мою позу — тоже откидывается расслабленно на спинку и отпивает свой кофе.

— Ну, как ты вообще поживаешь?

— Всё прекрасно.

— Как на личном фронте?

— Прекрасно.

— Поэтому ты до сих пор не замужем? — С издёвкой смотрит на мой «голый» безымянный.

— Проверяешь, в силе ли ещё прививка, что ты поставил? Увы, антитела на исходе. Поэтому я на всех парусах мчу вперёд к своему прекрасному принцу.

— А принц в курсе? Он хотя бы настоящий, Лид?

Гневно раздуваю ноздри и покрепче сжимаю несчастную чашку с кофе в пальцах. Хочется снова Неверова освежить струёй жидкости в морду, но я держусь.

— Настоящий. И мы даже ходим на свидания.

— Мм… — напряжённо. — И кто он?

— Баянист. Хотя нет, сейчас архитектор.

— Баянист-архитектор? Многогранная личность, — на скулах Германа проступают желваки.

Смакуя удовлетворение, делаю ещё глоток.

— Значит, баянист, — тянет Герман презрительно. — И у вас всё серьёзно?

Провожу пальцем по краю чашки, смахивая подсохшую пенку.

Можно сказать правду. Что ничего серьёзного там нет. Есть лишь переживающая за меня мама, сын Тамары Аркадьевны, и моё глупое желание доказать себе, что я не увязла в прошлом по уши. Что Антон с баяном пока существует в моей жизни скорее как комическая угроза, чем реальный мужчина.

Но Герману правда не положена.

Правда достаётся только тем, кто не бросает тебя у алтаря.

— Да, у нас всё серьёзно.

Его взгляд тяжелеет.

— И когда же у вас свидание?

— А тебе зачем?

— Интересно.

— Неверов, купи себе хомяка, если скучно живётся. Что ты ко мне пристал?

Он подаётся ближе, упирая локти в стол. В этом движении нет ничего откровенно агрессивного, но пространство между нами моментально сжимается. Будто кафе уменьшается до размеров спичечного коробка, а кислород мгновенно испаряется.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Куда он тебя ведёт?

— В музей современного искусства.

— В музей современного искусства, — вторит эхом.

— Да.

— С баянистом.

– Боже, да что тебя так задело в баяне? Это благородный народный инструмент. Между прочим, на нём можно исполнять всё, от «Катюши» до саундтреков Ханса Циммера.

— Он собирается играть тебе в музее?

— Если экспозиция окажется совсем невразумительной, музыкальное сопровождение может спасти вечер.

— Издеваешься?

— Немного. Но, надо признать, ты очень удобная мишень.

Герман медленно проводит большим пальцем по стенке чашки. Сверлит меня взглядом и пытается разобрать на составные части, как сложный механизм.

Раньше я таяла от этого взгляда.

Раньше мне казалось, что если Герман смотрит так внимательно, значит, я для него важна. А потом этот же человек посмотрел на меня у алтаря так, будто я стала ошибкой в смете, которую срочно нужно вычеркнуть.

— Признай, наконец, что внесла свою лепту в произошедшее, — цедит он наконец через зубы.

— Великолепно. Просто великолепно. Четыре года прошло, а ты всё ещё умудряешься сделать меня виноватой в собственном унижении. Талант не пропьёшь.

— Я не делаю тебя виноватой.

— Нет, ты просто аккуратно перекладываешь мне на колени дохлую кошку и удивляешься, почему я не умиляюсь.

— Лида…

— Что Лида? — Резко отставляю чашку. Кофе расплёскивается, оставляя на блюдце светло-коричневую лужицу. — Ты хотел поговорить откровенно? Давай поговорим. У тебя свадьба через несколько месяцев, если твоя невеста не придумает ещё что-нибудь в духе танго, живых крокодилов, водопада из шампанского и моего публичного распятия в качестве интерактива для гостей. Ты женишься, Герман! На другой женщине. Поэтому мои свидания, музеи, баянисты, архитекторы и прочие представители фауны тебя не касаются. Ты не имеешь права этим интересоваться.

— Не имею, — стискивает челюсти, но прямого взгляда от моего лица не отводит.

Щёки и кончики ушей пылают.

Мелкими толчками выгоняю лишний воздух из лёгких, чтобы не лопнуть как воздушный шарик.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что… не могу не спрашивать.

Сердце, глупая моторная мышца, которую давно пора уволить за профнепригодность, делает такой кульбит, что мне хочется стукнуть себя кулаком по грудине, чтобы вправить его обратно.

— Очень трогательно, но абсолютно бесполезно для всех участников циркового представления. Особенно для Алисы. Герман, пожалей свою невесту. И меня тоже.

Герман наконец отводит взгляд. Делает глоток кофе и морщится, потому что его американо наверняка уже стал горькой холодной бурдой. Заслужил.

— С Алисой всё сложно.

— Ой, только не надо, — выставляю ладонь. — Пожалуйста. Не начинай эту песню. У меня на неё аллергия.

— Какую песню?

— «Всё сложно, ты не понимаешь, обстоятельства сильнее нас, я не хотел, оно само». Мужчины, когда хотят объяснить свинство, почему-то всегда превращаются в безвольных существ. О, конечно, ты не безвольный. Ты просто избирательно бессилен там, где нужно поступить честно.

Его глаза вспыхивают. Он зло и устало усмехается.

— А давай, злись! Ругай меня. Снимай с себя вину. Крути хвостом и дальше, раз уж у тебя это так хорошо получается. Охмури очередного болвана, чтобы перед самой финишной чертой показать ему свою двуличность. Надеюсь, он окажется умнее меня и раскусит тебя раньше.