Саяна Горская – Шахматист. Будешь моей (страница 18)

— И не подумаю, — подмигивает, нахал. — Взгляни на этих людей, радость моя. Они улыбаются. И я счастлив был причиной. Такой уж я, обожаю веселиться и веселить. А ты продолжай строить из себя владыку тьмы, мрачную повелительницу уныния или Мартишу Адамс, уж не знаю, сама подчеркни нужное.

Решив, что диалог окончен, Намаев поднимается и возвращается к шесту, выписывая вокруг него пируэты на радость дамам.

Задушу гада.

Сцена явно его стихия. Он прекрасно чувствует себя в свете софитов и прожекторов, ловит чужие взгляды, купается во внимании публики.

Сейчас ритм задаёт он.

И если я не могу вытащить его со сцены силком, остаётся единственный вариант — забрать у него возможность режиссировать этот сюр. Влезть в кадр, перебить фокус, превратить шоу одного гения в фарс, где он уже не играет главную роль.

Да, это глупо. Да, рискованно. Да, Дима меня прикончит или, что ещё хуже, уволит. Заказчик устроит допрос с пристрастием. И меня бесит сам факт, что я вынуждена рисковать всем, чтобы удовлетворить собственное навязчивое желание уделать Намаева.

Но ещё больше меня бесит мысль, что он опять играет, а я только подчищаю последствия. Не он один умеет нарушать правила.

С вызовом глядя в глаза Давиду, поднимаюсь на подиум. Немногочисленная публика возбуждённо улюлюкает и поддерживает меня жиденькими аплодисментами. Особенно оживляется компания мужчин за столиком в углу.

— Что удумала, радость моя? — Хищно вспыхивают глаза Намаева.

— Решила принять ваше предложение. Негоже в одиночестве наслаждаться весельем, Давид Тигранович.

Давид никак не комментирует, лишь вздёргивает со скепсисом бровь. Покачиваясь ритмично под электронную музыку, прожигает меня взглядом.

Танцевать удумал? Что ж, потанцуем вместе. Если я, конечно, вспомню, как это делается. Кажется, последний раз я была в ночном клубе лет семь назад. Но даже тогда приходила скорее выпить и забыться, нежели поплясать.

— Маэстро! — Взмахиваю рукой в сторону диджейского пульта. Многозначительно моргаю опешившему парню, надеясь на то, что моё настроение он расшифрует без слов и подсказок.

Грохот басов стихает, а на смену им приходит тягучая медленная мелодия: вязкий бит, глухие хлопки, и женский голос, томно тянущий ноты, обещая грех, наслаждение и похмелье в одном флаконе.

Виляя бёдрами, прохожу чуть вперёд, оттесняя Намаева.

Сначала двигаюсь осторожно, но уже через десяток секунд тело вспоминает, как это — растворяться в музыке. Пальцы скользят по шесту, очерчивая металл. Неон жадно облизывает кожу, выхватывая красными и синими вспышками колени, линию живота, ключицы.

Чувствую на себе липкие мужские взгляды, но только один из них действительно волнует меня.

Давид больше не танцует. Стоит на шаг позади, без стеснения пожирая меня глазами.

Я это чувствую какими-то невидимыми внутренними датчиками, о которых раньше даже не подозревала. Волоски на всём теле встают дыбом от этого пристального внимания. Разряды тока проходят от затылка вниз по позвоночнику, к пояснице и бёдрам. Там, где, как мне кажется, сейчас лежит взгляд Намаева, кожа нагревается и становится чувствительней.

Расстёгиваю пуговицы блузки.

Судорожно соображаю, какое бельё надела сегодня утром. Слава всем богам, что на мне полуспортивный бюстгальтер и никаких кружевных излишеств — это чуть гасит энтузиазм зрителей и явно не удовлетворяет Намаева, потому что и без того суровое лицо становится совсем мрачным, когда блузка летит на пол.

— Снимай! — Кричит кто-то смелый из толпы.

— Раздевайся!

«Только попробуй» — одними глазами внушает мне Давид и делает угрожающий шаг вперёд, очерчивая границу, за которую, по его мнению, я не должна заходить.

Ага, щас.

Завожу руки за спину, чтобы распрощаться с бюстгальтером. Удивительно, но почему-то когда Намаев оказывается рядом, моё нижнее бельё пытается стремительно от меня сепарироваться.

Совпадение?

Не думаю…

Подрагивающие пальцы нащупывают металлическую застёжку. Отточенным до автоматизма движением расстёгиваю бюстгальтер, сама не до конца отдавая себе отчёт в том, что творю.

Это всё его влияние.

Что именно ты хочешь доказать ему, Рада? Что не он один имеет право ослушаться приказа? Что установленные им правила распространяются на всех участников игры?

Грудь, почувствовав свободу, норовит выскочить наружу раньше времени, однако сделать этого не успевает, потому что меня, словно ураганным ветром, сносит в сторону чужим телом. Позвоночником чувствительно прикладываюсь к шесту. Воздух с хрипом покидает лёгкие.

Давид одной рукой больно сжимает мои рёбра, второй оттягивает край нелепой леопардовой шубы так, чтобы она закрывала нас обоих, как занавесом.

И этот занавес отрезает нас от целого мира.

Нет больше ни музыки, ни света. Только его налитое возбуждением тело и запах парфюма, затмевающий табачно-алкогольный дух клуба.

— Больная, — тихо рычит мне в губы Намаев, почти касаясь. — Соображаешь, что творишь?

— Взгляните на этих людей, Давид Тигранович, — возвращаю ему его же тезис и мстительно прищуриваюсь. — Они так счастливы и хотят пировать. Разве можно оставить их без десерта?

Оба косимся на разочарованных зрителей, потерявших к нам всякий интерес.

— Хочешь стать десертом? Пожалуйста. Только не рядом со мной.

— Ревнуете? — Срывается с языка прежде, чем успеваю себя тормознуть.

Намает застывает. Ноздри его агрессивно расширяются, будто он то ли жадно хапает воздух, то ли готовится к прыжку, чтобы откусить мою бестолковую голову. Выглядит устрашающе, однако я не подаю виду, что страшно. Заставляю тело не дрожать, а подбородок гордо вздёргиваю повыше, чтобы смело встретить взгляд хищника, в чьих лапах я снова очутилась.

Наши грудные клетки соприкасаются на каждый глубокий вдох.

Мои соски трутся о раскалённую кожу Давида и это причиняет мне почти физическую боль. Низ живота простреливает импульсом, что-то напряжённо скручивается там в спираль. Молюсь всем известным богам, чтобы Намаев не опустил взгляд вниз, но именно это он и делает.

Плотоядно облизывает нижнюю губу.

— Ревность — удел слабаков и лузеров, — легко парирует и напирает ещё чуть ближе. — Поэтому я никогда не ревную.

Полусферы груди сплющиваются о выраженные мышцы мужского тела, а я буквально уговариваю себя не терять остатки адекватности.

— А вот делиться я не привык.

— Чем? — Заторможенно хлопаю ресницами.

Мой вопрос повисает в воздухе и остаётся без ответа. Давид подтягивает за лямки бюстгальтер с моих локтей вверх. Стягивает шубу и накидывает на мои плечи, плотно запахивая полы.

— Пошла отсюда, — кивает подбородком на спуск с подиума. — Жди у выхода.

Глава 14

Рада.

— Принесла нелёгкая, — ворчит Давид, заталкивая меня в узкую нишу. Ревностно загораживает широкой спиной от любопытных взглядов, что бросают на нас хостес и суровый бритоголовый фейсер. Сдёргивает с плеч нелепого леопарда и буквально швыряет мне в лицо блузку. — Одевайся.

Закатив глаза, возвращаю себе приличный вид. Но делаю это с такой показательной неторопливостью, что у Намаева лицо красными пятнами идёт. Застёгиваю пуговицы, вожусь с каждой добрые две минуты, а когда, наконец, пуговицы кончаются, я методично и до омерзительного долго заправляю блузку в юбку и разравниваю складки ткани.

— Издевается! — Воздаёт Намаев руки к небесам.

Моргнуть не успеваю, как оказываюсь на его плече.

— Давид Тигранович!

— Спокойно, радость моя, — широкая ладонь припечатывается к бедру, — эдак мы с тобой и до завтра не управимся.

— Отпусти, ты, гад и мерзавец!

— О, неужели мы теперь на «ты»? Могу я считать это потеплением в наших отношениях?

Сгораю со стыда под перешёптывания персонала клуба, пока Давид тащит меня к выходу.

Что, Рада, хотела мужика, который на руках носит? Получи и распишись. И впредь формулируй желания тщательней, потому что Вселенная та ещё извращенка. Никогда не знаешь, в каком именно виде она интерпретирует твои сбивчивые молитвы и воплотит их в жизнь.

И ведь дело даже не в конкретном придурке.

Мир вообще крайне не адаптирован под женщин. Ты можешь хоть тысячу раз быть успешной, занимать высокую должность, зашибать бешеное бабло, считаться уважаемой персоной, но в один прекрасный момент какой-то бугай, принявший историческую справку о размножении неандертальцев за прямой призыв к действию, просто закинет тебя на плечо и ты ни-че-го, совершенно ничего с этим сделать не сможешь!