Саяна Горская – Шахматист. Будешь моей (страница 19)

— Приехали, — Намаев ставит меня на землю. Тут же вручает что-то в руки. — Надевай.

— Что это?

— А на что похоже?

Только сейчас, моргнув, замечаю рядом с нами мотоцикл. Чёрный, низкий, блестящий, сулящий мне проблемы и ничего иного. Шлем в моих руках внезапно приобретает зловещие очертания.

— На шлем, — с тычком припечатываю обратно к его груди, — заберите, я это на себя не надену.

— Наденешь.

— Силой заставите?

— А ты как думаешь? — зло ведёт бровью.

Думаю — силой заставит.

Чокнутый. Невозможный придурок. Сегодня же к Диме загляну и скажу, чтобы снимал меня с этого контракта. Мои полномочия всё. Я не вывожу Намаева трезвая, а пьяной работать — так и спиться недолго.

Какой смысл корячиться, чтобы потом в рехабе год лежать и кукушечку в состояние стояния приводить? Я отдыхать на Мальдивах планировала, а не в психдиспансере.

Набираю в лёгкие побольше воздуха и напоминаю себе, что я, вообще-то, профессионал. И должна постараться сохранить лицо.

— Давид Тигранович, — натягиваю миролюбивую улыбку, — я думаю, мы с вами в целом начали не с того. Понимаете?

— Прекрасно понимаю. Я сразу сказал, что нам надо переспать.

Улыбка съезжает с моего лица, как плохо приклеенная маска. Запас медитативных установок исчерпан, моему магнию придётся принять магний, чтобы успокоиться.

— Так, всё. Я умываю руки.

Разворачиваюсь на каблуках. Успеваю сделать целых два шага, но уже на третий меня возвращают обратно, как котёнка, пойманного за шкирку.

— Стоять, радость моя, — пальцы цепко ложатся на локоть. — Нам обоим нужно подышать.

— Я дышу, ясно?! Тут полно кислорода! — Показательно втягиваю воздух через нос, едва не синея от натуги. — Если я куда и уеду отсюда, то только на своей машине! Нет. Нет. Нет. Слышите? Нет.

Давид терпеливо вздыхает.

— В прошлый раз ты сказала «нет» и отдала мне свои трусики. У меня уже доверия к этой частице никакого.

— Это было другое! — Гордо расправляю плечи. — Нет смысла продолжать этот безумный диалог. Я на это средство изощрённого самоубийства не сяду.

— Сядешь, — подмигивает мне провокационно.

И прежде, чем я успеваю красиво свинтить в закат, подхватывает под талию и как ни в чём не бывало усаживает прямо на байк. Юбка предательски ползёт вверх, обнажая колени и бедро. На голову обрушивается шлем. Щёки упираются в мягкие подкладки, мир сужается до маленького окошечка перед глазами.

Давид защёлкивает ремешок под подбородком.

— Мы едем, — констатирует, довольный собой. — А твоя машина постоит, ничего с ней не случится.

— Я не еду. Слышьте? — Пытаюсь стащить шлем, но мои руки он перехватывает и блокирует.

— Радость моя, держись крепче и просто молчи. Хотя бы десять минут. Смогёшь?

Усмехается, садится впереди, за руль. Мотор оживает, вибрация отзывается где-то в груди и уходит ниже, в живот. Ветер тут же залезает под юбку, по коже бегут мурашки.

На автомате хватаю Давида за куртку, под ладонями напрягаются крепкие мышцы, которые я недавно видела в неоне. Сейчас они совсем близко, упакованы в чёрную, поскрипывающую под моими пальцами кожу.

— Держись!

Улица бросается рывком нам навстречу. Рычащий зверь жадно жрёт километры, а вывески, фонари, полосы разметки и встречные автомобили сливаются в какой-то фарш.

— Я ненавижу вас! — Ору Намаеву сквозь поток ветра. И, кажется, я никогда ещё не была так искренна в своих признаниях.

Меня подбрасывает на каждой малейшей кочке. Инстинкт требует спрыгнуть, пока жива, но я не уверена, что он, как и я, не в состоянии аффекта сейчас. Прижимаюсь к Давиду сильнее, обхватываю его торс руками. Мотор гудит, передавая дрожь вверх по его корпусу и дальше — прямиком в меня.

Зажмуриваюсь, чтобы не видеть дороги. Запах бензина бьёт в нос. Давид наклоняется вперёд, входя в поворот, и я ложусь на его спину всем телом.

Адреналин, разливаясь по венам пьянящим коктейлем, подстёгивает меня отдаться внезапному чувству… не страха, нет.

Свободы.

Свободы от графиков, стратегий, отчётов и чужих ожиданий. От правильной Рады, которая всегда всё контролирует и просчитывает на несколько шагов вперёд. Сейчас я просто тело, не способное ничего контролировать и здраво рассуждать. Тело, лишённое права выбора и даже иллюзии, что от него что-то зависит, зато впервые за много лет по-честному расслабленное.

Ветер выдувает из меня остатки мыслей. Дорога уже не дорога, а размазанная серая лента, редкие машины по встречке, пыльная обочина, столбы, ржавые вывески.

— Куда мы?! — Ору Давиду. Не уверена, слышит ли.

Он чуть запрокидывает голову назад, ловит мой голос сквозь свист ветра и рев мотора.

— Я же сказал, воздухом дышать.

Асфальт заканчивается неожиданно. Давид сбрасывает скорость, байк плавно сворачивает с трассы куда-то на лесную тропу. Под колёсами хрустит гравий. Между деревьев мелькают солнечные пятна, а запах меняется: вместо выхлопа пахнет теперь сырой травой и хвоей. Нас подкидывает на торчащих из-под земли корнях, и я жмусь к Намаеву тесней, чтобы не свалиться.

— Вы с ума сошли, мы шеи здесь посворачиваем! Убийца! Маньяк! Байкер доморощенный!

Он смеётся. Мышцы под моими ладонями напрягаются.

— Расслабься, радость моя. На сегодня мой лимит злодеяний исчерпан.

Деревья начинают редеть. Появляется просвет.

Давид глушит мотор. Рёв обрывается, и тишина леса обрушивается на меня так внезапно, что сначала кажется оглушающей и невыносимой. Даже в ушах звенит, словно я оказалась в вакууме.

— Приехали, — Давид спрыгивает с байка. Подцепляет меня подмышками, приподнимая над землёй, и ставит на ноги.

А ноги мои ватные, неустойчивые. Земля качается. Голова всё ещё гудит. Я готова распластаться прямо здесь, на траве. Не такой уж плохой идеей это кажется. Полежу, приду в себя, а потом на четырёх костях выдвинусь по направлению к дому и больше никогда не буду онлайн.

— Надеюсь, у вас отберут права, — выдыхаю, расстёгивая шлем. Волосы электризуются и лезут в лицо.

Давид нахально подмигивает.

— Нельзя отобрать то, чего нет.

— В смысле? — Голос предательски глохнет, я перехожу на шёпот-истерику. — У вас что, нет прав?

— Радость моя, ты правда думаешь, что у меня с таким напряжённым графиком есть время на всякие условности?

— Давид Тигранович, скажите, что вы пошутили, — едва шевелятся мои немеющие от ужаса губы.

— Конечно. Пошутил.

И по его выражению лица я не могу понять, насколько он серьёзен. То ли он действительно настолько отбитый, то ли изводит меня в своей излюбленной манере, приправив правду шуточками, а я сама должна догадаться, где именно меня только что надули.

— Вы больной, — с чувством бросаю в лицо Намаеву.

Он, как ни в чём не бывало, разворачивается и идёт вперёд. Приходится ковылять за ним на каблуках, каждый шаг сопровождая мысленным обещанием: сегодня же зайду к Диме и устрою этому контракту пышные похороны. Всё. Хватит с меня этого цирка.

Метров через двадцать Давид останавливается и отводит пышную еловую лапу в сторону, пропуская меня вперёд. Лес вдруг заканчивается.

Перед нами открывается вид на обрыв. Не отвесный, но достаточно крутой и с виду безумно опасный. Внизу тихо бурлит река: широкая, светлая, лениво утекающая куда-то за скалы. На другом берегу зелень, дальше — полоса шоссе. Слева, вдали, виднеется город. Он словно игрушечный: крыши, окна, коробки домов, башни небоскрёбов, и всё это в едва заметной сизой дымке.

— Я иногда приезжаю сюда, — говорит Давид, будто оправдывается, — когда хочется сделать вид, что всех этих людей там нет.

— А они есть.

— К сожалению, — кивает. Стягивает куртку и бросает на траву, как коврик. — Садись.