Саяна Горская – Бывший муж. Ты выбрал (не) нас (страница 3)

Опускаю глаза.

Соня стоит, запрокинув голову, и рассматривает пейзаж с зимней дорогой.

– Это картина, которую художник написал очень-очень давно.

– Сто тыщ миллионов лет назад?

– Ну, не настолько давно. Просто сто лет назад, если округлить.

– Сто лет… – шепчет Сонька заворожено. – Это когда ты в садик ходила?

С улыбкой киваю, взглядом отыскиваю вторую непоседу – Тоню. Она в другом конце зала, держит музейный буклет и делает вид, что читает: губы шевелятся, брови серьёзно сведены. Меня копирует.

– Мам, – оборачивается, – тут длинное слово какое-то… Что тут написано?

– Тут написано «предположительно».

– Это значит, что вы сомневаетесь?

– Это значит, что мы честные, – киваю ей. – И не делаем вид, будто знаем всё на свете.

Кнопки мои переглядываются – две одинаковые ямочки, одинаковые яркие искры в карих глазах, две косички набок и бесчисленное количество веснушек на двоих.

Они очень похожи. А ещё, они безумно похожи на Одинцова…

Эту мысль я настойчиво отгоняю подальше – ни к чему сейчас думать о человеке, что так вероломно предал мои чувства.

Владелец коллекции опаздывает. Менеджер из приёмной извинялся три раза, обещал «вот-вот». Мне не спешно. Я умею ждать.

Пять лет училась терпению.

Пять лет назад я уехала.

Сначала – Париж. Стажировка. Потом работа при фонде, ночи в хранилищах, бесконечные каталоги, пыль и радость, когда из-под слоя реставрационной краски проступает настоящий мазок, живой. Потом Лондон. Рим. И снова Париж.

Я впитывала всё, что могла, работала как одержимая. И вернулась домой лишь два месяца назад, когда меня позвали в один частный московский музей. Им нужен был куратор по европейской живописи и атрибуции. Хороший контракт. Высокий гонорар. Свой отдел. Право голоса и график, который я могу выстраивать сама.

У меня прекрасная квартира в центре, приличная машина и два главных шедевра в жизни – Соня и Тоня. Я больше не та Лана, что стояла в прихожей, молча глотая чужие обвинения. Теперь я знаю, сколько я стою. И знаю, как дорого стоило мне это узнать.

– Мам, а можно мы побегаем? – спрашивает Соня, уже косо поглядывая на дальний зал.

– Нет, – бормочу машинально, но близняшки синхронно делают шаг назад… и исчезают за ширмой, перешёптываясь и давясь смешками.

Вздыхаю.

Пускай. Всё равно мы ждём владельца коллекции.

Обхожу зал, фиксируя в блокноте состояние рам, полотен, штампов. На мне чёрные брюки-палаццо и белая блуза с мягким, но глубоким вырезом. Кожа моя загорелая после майских – мы с девчонками ездили на Бали на пару недель. Каблуки легко постукивают по наполированному до блеска паркету, браслет на запястье тихо позвякивает в такт моим движениям. Волосы сегодня я распустила – мягкие медные волны падают на плечи.

Я знаю, что выгляжу хорошо. Даже отлично. И это не самодовольство – это долгожданное ощущение контроля над собой и своей жизнью.

Телефон вибрирует в сумочке. Это Фабьен.

– Да? – Шёпотом. Отхожу к окну.

– Ланочка, mille excuses. Я в… как вы говорить… пробка, – со своей фирменной бархатной «р». – Буду через двадцать минут. Ты ещё в коллекции?

– В зале. Владелец опаздывает, так что ты в графике.

– Parfait. Я забрал бумаги для опеки Нико, надо будет взять подпись у нотариуса… И потом кофе с девочками? По два эклэр на каждую, я помню правила, – смеётся.

– Посмотрим, как пойдёт, – тоже улыбаюсь. – Езжай аккуратно.

– Toujours. До тебя, ma chérie.

Возвращаю телефон в сумку.

Фабьен – мой друг из Парижа.

Мы подружились на стажировке: ругались у Моне, мирились у Сезанна. Сейчас он открывает в Москве филиал фонда и пытается оформить опеку над племянником, и без долгосрочного статуса здесь всё вязнет в бумагах и бюрократии.

Мы договорились о браке: юридически удобно ему, предсказуемо – для меня. Без розовых очков, без обещаний, с уважением и ясными правилами. Он знает про девочек, любит их по-взрослому. Я ему благодарна, и этого достаточно.

А сердце – в сейфе, код которого знаю только я.

Дверь в зал открывается беззвучно.

Сначала я вижу только тень. Потом – его.

Он входит, как всегда, медленно, будто даёт глазам привыкнуть к свету, а всем в комнате – привыкнуть к его присутствию.

Лёша.

Всё тот же, но совсем другой.

Виски чуть тронуты серебром, чуть глубже морщинки в уголках глаз. Но в этих глазах…

Шок. Узнавание. И что-то ещё.

Одинцов смотрит на меня жадно. Скользит взглядом по изгибу моей шеи и без стеснения ныряет в ворот блузки, так, словно всё ещё имеет на это право.

Поднимаю подбородок, делаю шаг навстречу – деловой, уверенный.

– Здравствуйте, – вытягиваю ладонь для рукопожатия. – Вы, видимо, и есть владелец коллекции?

– Видимо, да, – отвечает он, и уголки его губ едва заметно вздрагивают.

Чёрт.

Не мог он что ли сказать, что его сюда сквозняком занесло?

Судьба-злодейка снова раздала карты, и козырь, кажется, не в моих руках.

– Что ж… Тогда приступим, – разворачиваюсь к ближайшей картине, делая вид, что вся эта сцена не перевернула мой день с ног на голову. – У вас прекрасная подборка, но есть вопросы к состоянию некоторых полотен.

Он подходит ближе. Слишком близко. Обдаёт облаком до боли знакомого парфюма.

– Лана… Ты… Ты очень изменилась.

– Прошло пять лет, – бросаю, не глядя на бывшего мужа. – Было бы странно, если бы я осталась прежней.

– Я… – он делает паузу, – не думал, если честно, что мы снова когда-то встретимся. А ты?

– А я о вас не думала вовсе, – вру безбожно.

Потому что не было ни дня, чтобы я не вспоминала Одинцова.

Как иначе, когда рядом со мной всегда две его маленькие копии?

Ох, блин…

Девчонки где-то поблизости носятся. И если Лёша заметит их, а не заметить этих маленьких шилопопых торнадо крайне сложно, то у него наверняка возникнут вопросы о том, кто же является отцом. А мне меньше всего хочется сейчас объясняться и оправдываться перед бывшим мужем.

– Пройдёмте в другой зал, там есть полотна, по поводу которых у меня возникли сомнения, – взмахиваю рукой, указываю Одинцову на дверь в соседнее помещение, чтобы увести его подальше отсюда.

Иду впереди, однако пятой точкой чувствую этот прожигающий, вкручивающийся мне между лопаток взгляд. Он медленно сканирует меня, задерживаясь особенно долго на бёдрах, вырисовывающих в воздухе восьмёрку.

– Вот, взгляните.