Саша Зайцева – Госпожа Марика в бегах (страница 52)

Не знаю, сколько прошло времени, но когда первое оцепенение спало, маленький пяточек света под окном стал блекнуть, а вокруг все четче проступали контуры ящиков, означая предрассветные сумерки. К шести. Воскресение. Госпожа Шаллия еще вчера вечером написала на двери моей комнатушки «сдается». Платком отерла от мела пальцы, недовольно фыркнула и пошла по своим делам. Меня никто не будет искать. Даже маг, решит, что я предпочла исчезнуть. Добегалась, Марика. Семь лет, а до тебя никому нет дела. Сдохнешь в этом подвале, никто и не почешется. Неужели это последнее утро?

Так, разнылась. Соберись! Что тут у нас? Скудная обстановочка: кирпичные стены с облупившейся штукатуркой, окошко под потолком, единственная дверь и ящики, ящики, ящики. Пустые ли? Ближайшие пустые. Склад пустой тары? Где такой может быть в Демее? Я вообще в городе?

Затекшие ноги плохо слушались: два неуверенных шага в сторону окна, и я споткнулась обо что-то упругое.

Когда я разглядела то, что поначалу приняла за кучу тряпья, сдержать крик было невозможно. Окоченевшее женское тело перевернулось в своей нелепой скрюченой позе, и на меня смотрело знакомое лицо, некогда хорошенькое, а теперь обезображенное смертью.

— Ты нашла подружку, милая? — раздалось прямо за моей спиной. Я и не заметила, как в ужасе от увиденного отползла на добрых три сажени и теперь прижималась лопатками к шершавым неструганым доскам двери. Волосы зашевелились на затылке, и я отшатнулась от показавшейся в миг несущественной преграды.

Я никогда не видела трупов. Тех бугаев в подворотне Ветошного сознание предпочитало считать ранеными, хоть я и помнила слова месье Клебера. И сейчас отвратительная картина отказывалась укладываться в голове. За спиной противно посмеивался этот сумасшедший, рассказывая, как расстроились ребята, оттого что взяли не ту бабу, а потом еще больше, так как шеф не дал повеселиться и чиркнув этой по горлу отправил всех ловить ту самую, пока он, Лиам, не сделал это первым. Он же сидел здесь, в своем укромном месте и сочувствовал всем. Ребятам, девчонке, начальнику, мне…

Иди к черту, урод. Не нужно мне твое сочувствие. Ты еще подавишься своим хихиканьем, я тебе просто так не дам горло перерезать. Буду зубами рвать, но не дамся легко.

Запала хватило ненадолго: смело приблизившись к телу я так и не нашла в себе сил посмотреть еще раз в лицо Полин. Прости меня за все. Не появись я на пороге мажьей квартирки, ты бы не попалась в лапы этих сволочей, может и охмурила бы своего распрекрасного хозяина. Долго и счастливо не получилось бы, но бурно и ярко — возможно. Извини.

Моральных ресурсов подхватить поудобнее за окоченевшие руки или хотя　бы подмышки тоже не оказалось.

— Прости-прости-прости, — шепотом твердила я, оттаскивая тело за подол юбки в сторону, чтобы освободить проход к окну.

Повернув ее лицом к стене, в нерешительности замерла. Ведь мертвецам принято закрывать глаза? Не трусь, ну же. Это просто оболочка. Пальцы коснулись холодной кожи. Вот теперь все.

Тот, кто назвался Лиамом, все еще глумливо посмеивался, скатываясь в очередную фазу невнятного бормотания. Будем считать, что сейчас он на меня не обращает внимания, можно и пошуметь.

Деревянная рама хорошая, добротная, стекло в нескольких местах надтреснуло, но все же имеется. Можно и разбить, обмотав руку тряпкой, но звон будет слишком громким. Вон как притих этот за дверью, едва я начала свою возню. Снаружи проема три толстых прута — если они и защищали склад, то от упитанных воров. В целом, пролезу, но придется избавиться от обеих юбок. И да, не постесняюсь бежать в одни трусах, жизнь дороже. Шпингалет замазан краской и штукатуркой на первый взгляд намертво, но разве у нас есть выбор?

Ковырять щепкой засохшую краску, да еще и со связанными руками, держа их на весу, было чертовски тяжело, даже подставив ящик. Руки быстро немели, и каждые пару минут приходилось делать перерывы, ожидая, когда кровь прильет снова. Штукатурка отходила легко — благо поленились, из говна делали в прямом смысле. Конский навоз пополам с известкой. А вот залипшая в щели старая краска не поддавалась с наскока. Работала я медленно, не рискуя выдать свои действия дребезжанием рамы или слишком громким звуком. И больше всего на свете я боялась, что когда распахну окно, то по ту сторону меня будет ждать не свобода, а снова этот голос.

Заходил охранник. У меня сердце в пятки ушло, когда в дверном замке повернулся ключ. Спрятав в руке острую щепку, я статуей замерла на своем ящике. Вошедший мужчина никак не походил на айна: упитанный коротышка оглаживал свой выдающийся живот, в камеру зайти не порывался, только выставил у двери ведро и на том счел свою гуманитарную миссию исполненной.

Дверь закрылась, а я еще долго прислушивалась к звукам снаружи. Тот, страшный, ушел? Интересно куда? В голове новыми красками заиграла картина моего побега: вот я открываю окно, тянусь к прутьям и… холодная рука сжимает мое запястье… Тьфу ты. Пшел прочь, бес.

Косые солнечные лучи начали припекать сквозь пыльное стекло. Работа была наполовину закончена, оставался самый противный кусок — окаменевшие петли. Пальцы лишились ногтей, пока я вытаскивала торчащий из полуразвалившегося ящика гвоздь, и теперь кровоточили, но замаячившая свобода бодрила. Еще бы руки развязать, но пока тут глухо — узлы не поддавались, и чем больше я их тянула, тем сильнее веревки врезались в кожу.

Во дворе, куда выходило окошко полуподвала, все утро было пустынно и тихо, чего никак не могло случиться, будь я в черте города. Значит выселки, и это хуже, на помощь не позвать, куда бежать не ясно. Но вот грохот обитых железом колес, разрушавший умиротворение погожего весеннего денька, я услышала задолго до того, как раскачивающаяся на ухабах колымага въехала в ворота.

Быстренько свернув всю бурную деятельность, я сдула известку с окна и отряхнула белую пыль с платья. Незачем светить свою активную жизненную позицию. Посмотрим, кого тут принесла нелегкая.

Последние два дня выдались суматошными, полными криков, дерганья и суеты. Жюльен Вермель готов был поклясться перед всеми святыми чудотворцами-покровителями Серой гильдии, что даже его теща, незабвенная мадам Карш, женщина весомых достоинств и не менее весомой руки, своими частыми наездами досаждает меньше, нежели эти маги да начальнички. Все как взбесились.

Его, Жюльена, дело маленькое: сиди себе, сторожи дверь. Кто там за ней, не его забота. Та — не та, он что ли виноват? Сами, господа, разбирайтесь, сами. И не надо вот этих грубых слов. Он человек гильдейский. Он тут по контракту, и слушать ваши крики не нанимался. Чем могу — помогу, но за то отдельную мзду беру. Не обессудьте. Убрать без шума? Пожалуйста, надбавочку положите только. Проще самим? Как угодно. Ждать другую? Как скажете. Только вы, это… точно ту привезли? А то опять годных девиц переводить, а ребятам в караулке расстройство. Молчу-молчу.

Вы не подумайте, что он, господин Вермель, шавка скулящая, какой-нибудь проворовавшийся половой, что подался в ремесло от полной своей никчемности. Нет! Он месье уважаемый, известный, можно сказать, мэтр. У него репутация. У него принципы. И первый из них гласит: нет недостойных предложений, есть недостойная оплата. Потому, господа, следить за вашими истеричками — это один коленкор, а кровь лить забесплатно — увольте. Он человек гильдейский, его свои не поймут.

Их благородия-наниматели, а выглядели они все как один благородиями, даром что мундиры поснимали (это же надо так перед исполнителем светиться?), не стали задерживаться, отбыли тут же. Посему Жюльен, упаковав эту новую дамочку, решил компенсировать испоганенный спорами с заказчиками вечер более приятной компанией.

Конечно, он не абы кто — гильдейский, должен особняком держаться от простых наемников и головорезов… Хотя может и не таких простых? Где их только нашли? Понятно, что не в Анселете, вон как слова коверкают. Ну да ладно, перекинуться в картишки это не мешает, знаете ли.

И ничего, что проигрался, десяток даймов — невелика досада. Все эти громкие слова о риске и шампанском — брехня зажравшихся молодчиков, что живут от подачки родителей до следующей подачки… Или от грабежа до грабежа. Много не ставь, при своем останешься, — второй принцип месье Вермеля. Что, скучно живем? Зато вот выпивка на халяву, закусь и топчан не в пример удобнее того, что в его подсобке. Эту ночь он спал чисто королем. Азарт игры накрепко держал его собутыльников за карточным столом, где те и уснули вповалку.

Тишина утра, вполне ожидаемо принесшего легкую головную боль, не понравилась Жюльену сразу. Вдосталь выспавшийся, что само по себе настораживало в ночную-то вахту, нутром чуял, сегодня ждать покоя и отдохновения не стоит. А казалось, такая сказочная работка привалила…

Нюх Жюльена не подвел. Глянув на часы, он сразу понял — сменщик запаздывал.

Принцип третий: семья и служба — врозь. Жена ныла две декады, чтоб пристроил к делу этого пьянчужку Дидье, ее братца. Жюльен на уговоры не поддавался: пропойцу на борт уже никто не берет, так всех достала морда его синяя. А ему геморрой? Тяжелая артиллерия, теща, пошатнула уверенность, но добил месье Вермеля запрещенный прием. Короткое веское «отлучу» мадам Вермель.