Буш решил повторить мелодию – пусть хоть— что-то останется. Он поднял пальцы над клавишами… и застыл – в темноте отчётливо скрипнула дверь. Буш дотянулся до пистолета и стал ждать. Врагов у него хватало. Умел их наживать.
В темноте, чуть разбавленной светом полной луны, нагло заглядывающей в окна салона, слабо обозначился силуэт человека. Тот шёл, выставивперед собой руку, в которой вертикально, как на параде, нёс что-то вроде обреза или короткого помпового ружью. Буш, держа пистолет на уровне пояса, осторожно взвёл курок, целясь незваному гостю в грудь. Тот, скорей всего, его не видел – рояль стоял в самом тёмном месте салона – однако шёл строго к инструменту. И это было странно. Чужак не мог так хорошо ориентироваться в темноте. А последний из гостей забыл сюда дорогу лет пять назад.
Силуэт приблизился к противоположному краю роялю, и только тогда Буш разглядел, что у него в руке труба, музыкальный инструмент, а не обрез. Человек поставил её прямо на клавиши перед Бушем и произнёс:
– Труба Декарта!
– Какого, к чёрту, Декарта? – с трудом разжал стиснутые челюсти Буш и засунул пистолет в кобуру. Он узнал Луи.
Тот присел на диван, пружины которого заохали-заскрипели под ним, исказал:
– Тебе придётся выслушать историю. Говорят, если кому-то расскажешь, становится легче. Ты сам напросился, помнишь? Ты, конечно, не священник, но никого подходящего у меня нет.
– Валяй! Я выслушаю. Ты говори. Если в башке помои, то их лучше выплеснуть. Я слышал много затейливых историй. Сам понимаешь, полиция. Так что не стесняйся. И твоя меня вряд ли удивит.
Луи принялся за повествование…
Городишко, облепивший своими домами склоны холма, был невелик. На самой вершине стояла католическая церковь. Её пастор был праведным человеком и со смирением принимал как хорошее, так и плохое. Одна странность в нём всё-таки была: всё хорошее, он полагал, идёт от Бога, а всё плохое – от людей. Но по сравнению со своим предшественником он казался чистым агнцем божьим, хотя и слыл еретиком. Он утверждал, что рай у нас в голове, только его надо открыть, а ад это то, где мы все сейчас живем. Если выражаться более конкретно, ад представлялся отцу Модрису торжеством материи над духом и разумом человека, а рай как раз наоборот. Но для его достижения одной жизни явно не хватает. Для этого требовалось прожить как минимум пару их десятков, а может, больше. И здесь возникал вопрос: тогда почему Бог даёт человеку всего одну жизнь? Это же бессмысленно. Таким образом отец Модрис плавно подводил умы прихожан к идее реинкарнации как необходимости. Луи было шесть лет, и он ничего в этом не понимал, но в тот день, когда за отцом Модрисом приехали, находился возле церкви, среди толпы и видел это своими глазами.
Четыре брата в чёрных рясах вывели отца Модриса из храма под руки. Они были тучны и сосредоточенны.
Отец Модрис не сопротивлялся. Он смиренно спускался по ступеням церкви к ожидавшему его «Лэнд Крузеру». И лишь когда ступил на асфальт, вдруг громко заявил:
– Нынешние христиане обобрали правоверных, лишив их счастья вечного обновления и вечной жизни. А это уже ни в какие ворота!
Прежде чем собратья засунули его в машину, отец Модрис, просто щепка на фоне их телес, неожиданно упёрся и обратился с последним тезисом к стоящей вокруг пастве:
– Не верьте им. Рай – это состояние. И вы не останетесь кучкой праха на обочинах мироздания. Каждый раз, обновляясь, вы будете всегда нестись вместе со вселенной к той неведомой цели, о которой вам ещё предстоит узнать.
Наверное, это была ересь, но она растрогала собравшихся до слёз.
Когда отца Модриса увезли и толпа стала расходится, Луи спустился с горы вниз, своим каждодневным маршрутом, и остановился под раскидистым деревом с густой листвой.
Под деревом, опершись спиной о его ствол, сидел старый негр Декарт в линялой футболке и с густой седой щетиной на щеках. В руках у него была труба, а перед ним, прямо в пыли лежала кепка с горстью монет.
Луи считал Декарта волшебником, да и разве могло быть иначе? Что, как не волшебство, текло из его трубы, заполняя ближайшие переулки. Музыка! Она втекала и в юного Луи. Даже когда он уходил далеко от дерева и звук трубы уже не был слышен, это волшебство продолжало жить и вибрировать в нём.
Декарт сидел под деревом весной, летом, осенью и зимой, когда было не очень холодно. Луи приходил сюда едва предоставлялась возможность. Однажды осенью он нашёл долларовую купюру. Едва подняв её, он сразу понял куда с ней пойдет.
Была прохладно – тянул северный ветер. Дерево Декарта шумело красной кроной, не желая сбрасывать листья. Но пройдет ещё немного времени, и ветер неизбежно сорвёт с него все листья, и они покроют землю красным густым ковром.
Декарт находился на своём посту. Он стоял и чуть сутулясь играл— что-то грустное, под стать погоде. Луи долго слушал его, потом робко приблизился, бросил в кепку купюру и тут же отошёл. Декарт скосил на неё глаза, потом взглянул на Луи, перестал играть и произнёс:
– Малыш, ты приходишь сюда едва не каждый день и стоишь тут часами. Подойди.
Луи сделал несколько шагов и остановился перед Декартом.
– Тебе нравится музыка? – спросил тот.
Луи кивнул.
– Как тебя зовут?
– Луи!
Декарт протянул Луи трубу.
– Хочешь попробовать?
У Луи загорелись глаза. Ему предлагали поучаствовать в волшебстве. Он осторожно принял трубу у Декарта, поднёс мундштук к губам и дунул в неё, нажав при этом несколько клавишей. Получилось пара внятных тактов мелодии. У Декарта на лице появилось удивлённое выражение.
– Ты что, уже когда-то пробовал это делать? Тебя кто-то учил?
Луи отрицательно покачал головой.
– Но у тебя получилось! Сразу!
– Я просто видел, как вы это делаете.
– И ты сообразил, как надо дуть и как жать на кнопки!? Поразительно! А хочешь, я научу тебя играть на этом инструменте, – Декарт любовно погладил старую, видавшую виды трубу.
– А можно? – спросил Луи, ещё не веря такому счастью.
– А кто нам запретит? – хмыкнул Декарт. – А ну-ка попробуй это, – Декарт просвистел простенькую мелодию.
Луи после нескольких попыток подобрал— нечто похожее. Получилось неуклюже, но это уже была музыка, и у Луи— что-то вспыхнуло внутри.
– Вы думаете, у меня— что-нибудь выйдет? – спросил он.
Декарт забрал у Луи трубу, погладил её чёрной, похожей на кусок старого дерева рукой.
– Конечно. Иначе я бы тебе не предложил. Музыка, Луи! Всего семь нот, но что они делают с человеком! – Декарт глубоко вздохнул. Его глаза на миг приобрели отсутствующее выражение. – Я взял свою будущую жену Марию тем, что по утрам прибегал на её улицу и играл на трубе. Я стоял в сторонке от её дома, чтобы никто не догадался, для кого я это делаю. Все считали меня чудаком. Но она-то знала, что я играю только для неё. Музыка! Величайшее изобретение человечества. И вряд ли оно поменяет его на что-нибудь другое. Приходи завтра утром. Народа в это время почти нет, и моя кепка, скорей, будет пуста до обеда.
Домой Луи нёсся со всех ног. Войдя во двор дома, он поднялся по ступенькам и толкнул входную дверь. Бабушка Луи сидела за столом и читала газету. Завидев внука, она отложила её в сторону.
– Бабушка, старый Декарт дал мне дунуть в его трубу, сказал, что у меня хорошо получается, и он будет меня учить, – \ произнёс, едва войдя в комнату, Луи.
Старая женщина посмотрела на Луи чайного цвета глазами и улыбнулась.
– Храни его Бог. Он хороший человек. У твоего прадеда был абсолютный слух. В ком-то он должен был проявиться. Ты, наверное, проголодался?
Луи кивнул.
– Пирожки ещё не остыли. А завтра пенсия. Я сделаю пиццу, а на десерт будет шоколадное мороженое.
– Ура! – провозгласил Луи и вскинул вверх руку.
Бабушка задержала на нём взгляд.
– Точно так делал твой отец.
– Они вернутся, бабушка, когда-нибудь?
Бабушка вздохнула.
– Возможно, Луи. Если ещё есть чудеса.
Луи тоже вздохнул. Это была странная история: его родители ушли однажды в кино и не вернулись. И никто их больше не видел.
С тех пор прошло три года. Бабка Луиза говорила, что они были дружной парой, любили друг друга. Иногда они снились Луи, и тогда он, проснувшись, от избытка чувств плакал в подушку. Раньше он часто сидел по вечерам на ступенях дома и смотрел на дорогу, вглядываясь в каждый силуэт, что возникал в синих сумерках. Ему казалось, что его родители вот-вот появятся. Но со временем он делал это всё реже и реже. И родители тоже снились ему реже. А потом перестали совсем. Когда он рассказал об этом бабке, она ответила ему какой-то странной фразой о том, что теперь его родители ушли совсем, словно они до этого были где-то рядом. Он ничего не понял, только немного защемило сердце.
Утром он пришёл к дереву задолго до Декарта и целый час стоял там, а едва завидел в конце улицы длинную тощую фигуру негра, быстро пошёл ему навстречу.
Когда они устроились под деревом, Декарт сказал:
– Знаешь, какой самый древний инструмент в мире? Флейта! А потом её, наверное, усовершенствовали и появилась труба. Самое трудное, это освоить технику. Правильно дуть. На трубе несколько нот берутся губами, а остальные при помощи кнопок. Ну, начнём.
Первый осенний день в городе обозначил себя мелким дождём, а потом хлынул настоящий ливень. Ветер, налетавший с запада, трепал листву, но она пока держалась. Лишь редкий лист падал на прибитую дождём пыль. Но все ещё только начиналось.
