– Я уже нет. А вы хотите стать самоубийцей. Таким, как вы, на сковородку в аду даже масла не подливают, чтобы зад не подгорел. Так и будете жариться вечность всухую. А мимо будет проплывать прекрасная голубая планета.
Кесседи замолчал. Райт, поколебавшись, сошёл на ступеньку ниже.
– В этом мире всё, вплоть до самой крохотной козявки, борется за жизнь до конца. Говорю это как биолог. И никогда не покончит с собой. Всё, кроме человека, венца природы, как он мнит о себе. А на самом деле круглого болвана, который не сумел даже органично вписаться в эволюцию. И испоганил всё, до чего только сумел дотянуться своими липкими ручонками.
– Я тоже не псих, что дальше, – Райт, наконец, покинул лестницу и встал на насыпь. – Чёрт! Откуда вы взялись, Кесседи. Я порвал все связи с миром.
– Я знаю один рыбацкий поселок на побережье. Простая жизнь, простые радости, а ещё океан с закатом в придачу и церковь. Что у вас с семьёй?
– Я ушёл. Мы чужие. Сказал, что ухожу вешаться.
– Мы тоже, как вы, наверное, поняли, теперь чужие. Идёмте. У меня недалеко машина, – Кесседи развернулся в сторону, откуда пришёл, и легко, как свободный человек, зашагал по рельсам.
Райт, волоча с собой лестницу, поплёлся за ним. Его походка была, несомненно, тяжелее. Кесседи несколько раз оглянулся на него и сказал:
– Мистер Райт, вы хотите быть человеком с лестницей?
– Что? – не понял Райт.
– Там, куда мы едем, семафоров нет. Не к чему будет приставить.
– А! – наконец дошло до Райта. – Чёрт! – он метнул лестницу за насыпь. – Машинально как-то. Просто лестница на какое-то время оказалась самым нужным предметом.
Луи, выйдя из дома Декарта, сначала направился в заведение Полы. Народу в нём оказалось гораздо больше, чем полтора часа назад. Сама хозяйка, завидев вошедшего Луи, блеснула ему ослепительной улыбкой. «Просто пожар, не женщина», – подумал Луи и достал из-под пальто трубу, которую прятал там, чтобы она не остыла на холодном воздухе. Холодная труба всегда казалась ему просто куском мёртвого железа.
Первым Луи исполнил, как и обещал, «Цвета лиловые полей», а потом закатил попурри из десяти мелодий. Вышло больше, чем полчаса. Забулдыги, сидевшие в зале, даже стали притоптывать своими ботинками об пол.
– Смотри-ка! – удивилась Пола. – А я думала, что их ничем уже не расшевелить.
Покинув заведение Полы, Луи решил идти по железнодорожному полотну. Ночь стала непроницаемой – ни луны, ни звезд. Только кое-где одинокие фонари лили свой желтый свет на улицы, которые ползли от рельсов вверх на гору.
Декарта не стало. Луи ещё не осознал это до конца, но на душе уже было скверно. Он шёл по шпалам, пока не достиг светофора. Здесь он соскочил с рельсов, добрёл до своей улицы и зашагал в гору. К этому времени ему сделалось совсем тошно. Навстречу из темноты выплыла фигура. Луи, приглядевшись, узнал Кеслера, их соседа, который поприветствовал его взятием двух пальцев под козырёк кепки.
– Салют, Луи!
– Салют! – ответил Луи.
– Ты из центра?
Луи кивнул.
– Случайно начальника станции там не видел?
– Зачем он тебе? – удивился Луи.
– Говорят, он пошёл вешаться.
– Я слышал.
– На нём ботиночки совсем новые. Я вчера видел. А зачем покойнику новые ботинки. Жмут, наверное, ещё к тому же. Понимаешь? Только никому не говори. А то набежит желающих.
Кеслер взглянул на Луи, заржал, как лошадь, и довольный собой, пошёл дальше. Луи покрутил пальцем у виска и продолжил путь.
Бабушка Луиза сидела за столом и читала газету. Луи, едва войдя в дом, произнёс:
– Луиза, Декарт умер!
Луиза отложила газету, сняла очки и взглянула на Луи.
– Прими, Господи, душу усопшего раба твоего и прости ему прегрешения вольные и невольные и даруй ему царство небесное. Он был хорошим человеком!
– Декарт попадёт в рай? – спросил Луи.
– Да! Он жил скромно и тихо, была слышна только его музыка, и не роптал, а со смирением нёс свой крест. У тебя его труба?
– Да, он подарил мне её. А куда попадет Райт?
Луиза удивленно вздернула брови.
– Райт? Начальник станции? Он тоже, что ли?
– Он сказал жене, что пошёл вешаться, и больше его не видели.
Бабушка перекрестилась.
– Ему-то чего не хватало. Прости, Господи, душу грешную. Райт попадёт в ад, как все самоубийцы.
– Луиза, ты всегда упоминаешь Бога, но ты же не ходишь в церковь.
– Милый, весь этот мир с церквями, попами, проповедниками и грешниками давно покоится на ладони у дьявола. А Спаситель дал всего одну молитву и сказал, чтобы не вопили и не суетились. Бог не глухой. Да и не люблю я ручки попам целовать. Я думаю, грех это. Иисус сказал: «Не сотвори себе кумира». А то окружат – кланяются: «Святой отец! Святой отец!» А когда ручку тебе целуют, лицо своё перед тобой комкают, то недолго и в прелесть впасть, святым себя возомнить.
На похороны Декарта народа пришло немного: несколько чёрных джентльменов в поношенных костюмах и вся богемная тусовка с улицы Роз.
Они были с девушками и немного шумны, но говорили про Декарта исключительно хорошо и принесли много цветов, несмотря на то, что жизнь непризнанных гениев скудна и теплится на сущие гроши. А ещё была Эльза «Фашистка». Она принесла большой букет роз и держалась в сторонке от всех других. На неё посматривали с удивлением. Все, кроме Луи. Он знал от Декарта, что, несмотря на свой суровый вид, где-то в глубине души Эльза сентиментальна. И она, как по расписанию, два раза в неделю приходила слушать его трубу. Декарт никогда не слышал от неё и слова, но платила она щедро.
День хоть и выдался тёплым, но с мелким дождиком и порывистым ветром, и провожающие, как только гроб опустили в могилу и забросали землёй, поспешили уйти. Возле могилы остались только Луи, Эльза и священник. Эльза в полном молчании положила на могильный холм алые розы и ушла. Священник, дочитав молитву, тоже поспешил прочь. Перед тем, как уйти, он подошёл к Луи и сказал:
– Держитесь, сын мой. Жизнь полна скорбей, но Бог милостив.
– Я стараюсь, – с трудом разжал окаменевшие губы Луи.
…Баржу слегка колыхнуло волной от проходящего теплохода, который направлялся в сторону океана. Луи прервал своё повествование и посмотрел теплоходу вслед.
– Иногда я описываю вещи, при которых сам не присутствовал, – сказал он. – А людская молва, сами понимаете, не всегда достоверна и много разных домыслов, но иного источника у меня нет. – А чтобы моя история не казалась путанной, я расскажу и о других её участниках, например, об Эльзе.
Луи продолжил повествование:
Эльза вошла в квартиру, расположенную в станционной пристройке, прошлась взад-вперёд по ней и глубоко вздохнула, пытаясь отогнать похоронное настроение. Потом махнула рукой, скинула с себя одежду, достала из шкафа дедовский мундир генерала вермахта и надела его, затем водрузила на голову фуражку и снова прошлась по комнате. Стало как будто немного легче.
Эльза спустилась в подвал и вытащила оттуда старый французский проигрыватель, который привёз с собой дед. К проигрывателю прилагалось с десяток пластинок. Эльза выбрала одну из них, с итальянскими тенорами. Последним штрихом явилась бутылка бурбона, поставленная в центр стола. Эльза присела на стул и налила сразу полстакана. Сначала она помянула Декарта, потом деда, который был для неё идеалом мужчины. Он не только вывел свою дивизию из окружения под Сталинградом, но и потом, в сорок четвёртом, сумел избежать русского плена, уйдя из Германии на норвежском рыболовецком судне к американцам. Ко всему прочему, прихватил двадцать своих офицеров.
Когда в двери постучали, Эльза была изрядно пьяна.
– Войдите! – произнесла она.
Дверь распахнулась. Вошёл худой, длинный человек в железнодорожной форме, насквозь промокшей от дождя. Это был станционный буфетчик Зибельман. Форма на нём смотрелась нелепо. Как-то не по случаю. Станции практически уже не существовало.
– Мэм… – начал было он.
Однако Эльза не дала ему договорить. Она вскинула вверх руку, заставляя Зибельмана замолчать и налила ему полный стакан бурбона.
Зибельман колебался только секунду, а потом сделал три строевых шага к столу, принял у Эльзы стакан, в один приём осушил его и вскинул вверх руку, как Эльза. Получилось нечто вроде фашистского приветствия.
– Мой дед был генералом вермахта, а этот мерзавец Райт сначала завёз меня в эту дыру, а потом бросил здесь, – произнесла прокурорским тоном Эльза. – Вешаться он пошёл! С тех пор ни трупа, ни Райта. Уже как месяц. Так долго не вешаются.
Зибельман чуть заплетающимся языком проговорил:
– Мэм, позвольте выразить своё соболезнование.
Эльза встала из-за стола и выпрямилась. Мундир распахнулся, обнажая полные груди с нежными розовыми сосками.
– Выражайте!
У Зибельмана пересохло во рту. А десять минут спустя он жарко выражал своё соболезнование в спальне, лёжа на голой, сладко стонущей Эльзе. Спинка кровати билась в стену, словно таран.
Спустя полчаса, когда Эльза в изнеможении издала последний стон и затихла, Зибельман сел на кровати и осторожно произнёс:
– Вообще-то я по другому поводу.
