Саша Кей – Отказ не принимается (страница 43)

На радостях по дороге домой даже заглядываю в кондитерскую за пончиками.

Увы, возле самого подъезда мне приходится напрячься.

Я узнаю его сразу. Того самого первого курьера, который не похож на курьера. Именно он привозил перчатки от Воронцова.

Товарищ по-прежнему не похож на почтальона.

— Варвара? — заметив меня, подает он голос. — Я от Виктора Андреевича.

Я не спишу вступать в беседу, только внимательно разглядываю посыльного.

— Не могли бы вы открыть дверь, у меня для вас есть кое-что, но лучше будет если я сам занесу.

— Мне ничего не надо, — отбояриваюсь я.

— Вы же не хотите, чтобы меня уволили? — поднимает он брови, и я сдаюсь.

Прижимаю ключ-брелок к детектору домофона, а курьер в дорогой дубленке вытаскивает с заднего сидения джипа большую серебристую коробку. Она узкая, длинная и перевязана розовым бантом.

Дежавю.

Поднявшись вместе со мной, парень оставляет коробку и испаряется, а я пишу Воронцову: «Мне не нужны ваши подарки!».

Через несколько напряженных минут приходит ответ: «Ты, видимо, еще не открывала, да? Я позвоню тебе попозже».

Отбрасываю телефон и хмуро разглядываю блестящую упаковку. Что ж там такое, что Виктор так в себе уверен. И как я ни объясняю себе, что мне не интересно, как ни отвлекаю себя домашними делами, накормив Тимку, я возвращаюсь к коробке.

Сама не понимаю, как это происходит, но я тяну за атласный бант.

Глава 51

С замиранием сердца откидываю глянцевую крышку и застреваю взглядом на лежащей на папиросной бумаге веточку оранжерейной лаванды. Она такая изящная, хрупкая и трогательная, как напоминание о лете, что руки подрагивают, когда я достаю ее, чтобы не сломалась. Лаванда тонко пахнет, и в голове роятся мысли: ее же не обязательно возвращать?

Отложив эту прелесть в сторону, я с шуршанием сдвигаю бумагу и возвращаюсь взглядом к содержимому коробки.

И обомлеваю.

Девичий чистый восторг заполняет душу.

Нежно-голубой плотный шелк как раз под цвет моих глаз.

Платье.

Глажу его кончиками пальцев и не решаюсь вынуть, чтобы рассмотреть. От него за версту пахнет роскошью, изнеженностью, ковровыми дорожками, лимузинами и дорогим шампанским.

Не выдержав, я сбегаю из спальни, но снова и снова возвращаюсь. Так рядом с платьем и застает меня вернувшаяся с работы пораньше мама.

— Варя! — ахает она. — Какая красота! Откуда это?

Я в панике. Что ей рассказать? Врать ненавижу, поэтому перчатки я ей просто не показывала.

— Меня пригласили на одно мероприятия, — пряча глаза, тщательно подбираю слова. — И вот предложили надеть…

Мама в таком восторге, что пока допрос не начинает. А ведь некоторые вопросы будут очень неудобными…

— И как? Хорошо село?

— Я не мерила. Не собираюсь туда идти.

Мама переводит внимательный взгляд с платья на меня.

— Ну, идти или нет — дело твое, конечно. Но я требую примерки! — она решительно достает великолепие и подол струится до самого пола. Видя мои колебания, мама настаивает: — Давай, порадуй мое сердце. А то все в джинсах, пуховиках, с дулей…

Ее голос звучит так уверенно, что я поддаюсь.

Уговаривая себя, что оно ведь может мне не подойти. Это все же не шуба…

Сглотнув, я примеряю подарок Воронцова.

Увы, платье садится почти идеально. Разве что бюстгальтер лишний и нужен каблук.

Я на цыпочках иду в прихожую к большому зеркалу.

От собственного отражения перехватывает дыхание. Я почти принцесса.

Тимошка, выбежавший из своей комнаты, застывает и только молча блестит на меня глазами:

— Какая Варя у нас красавица, правда? — хитро спрашивает его мама.

Тимка медленно кивает, но не подходит. Он явно робеет, и я понимаю, что ко мне такой он совсем не привык, я чужая для него, и бросаюсь его обнимать, целую в вихры на макушке.

Засмущавшись от столь явных нежностей, он сбегает к себе, а я снимаю платье и перевоплощаюсь обратно в золушку. Старательно укладывая наряд в коробку, я обнаруживаю, что там на дне опять нижнее белье — крошечные трусики из невесомого кружева, а еще флакон духов.

Уже готовлюсь сморщить нос, ожидая увидеть там пафосный и совершенно мне неподходящий бренд, но это оказывается «Серебряный мускус» от Насамото.

У меня были такие. Я пищала от восторга. Мне мама дарила. Тогда Маша еще была жива.

Но их вроде сняли с производства…

Воронцов действует с размахом.

Это все слишком.

Слишком дорого. Слишком ранит.

Даже жаль, что я не из тех женщин, что умеют принимать дорогие подарки и при этом не чувствовать себя обязанными.

Мамино терпение кончается после ужина.

— И что это за мероприятие? Платье стоит если не целое состояние, то близко к тому? — в глазах ее горит интерес.

Пожимаю плечами:

— Прием у того, за чьей дочерью я присматривала.

Обтекаемые фразы вряд ли обманывают маму, но она не давит, уважая мое право на личную жизнь, но любопытства это не отменяет, и вопросы не иссякают:

— И почему ты не хочешь пойти?

— Мне нечего там делать, да и не умею я вести себя в таком обществе.

Мама хмурится:

— Не замечала, что ты вытираешь руки о скатерть и пьешь чай из рюмки, — не отстает она.

— Мам. Это все… ну не настоящее… — я не знаю, как ей объяснить, не вдаваясь в подробности.

Она разливает чай по чашкам и как-то очень сурово говорит:

— Доча, а что настоящее-то? Когда ты у меня стала такая осторожная, как вахтерша-пенсионерка? Тебе двадцати пяти нет, а вся твоя жизнь только вокруг Тимошки. Но ведь он уже не младенец. Ты же хотела устроить личную жизнь…

— Это вряд ли подходящий вариант, — поджимаю я губы.

— Почему ты так решила?

— Это точно не навсегда.

Мама всплескивает руками: