Саша Карин – Секция плавания для пьющих в одиночестве (страница 31)

– Да, – вздохнул он. – До последнего буду сопротивляться. Хотя бы попытаюсь – ради тебя и ради моего кота.

Мара думал, что не врет ей – сейчас он действительно был как никогда полон жизни. Он не мог знать, хватит ли у него сил в тот самый решающий момент, когда он вернется домой и снова останется в одиночестве; но теперь – так он сказал самому себе – у него не оставалось выбора: он должен собрать все разбитое и сломанное по кусочкам, попытаться начать с самого начала. Хотя бы попытаться. Если для нее это важно.

Мара медленно поднял глаза: теперь Лиза улыбалась ему по-настоящему.

– Ладно, Мара, я тебе верю. Только не вздумай меня обмануть. Будем считать, ты дал мне половину обещания.

– Но у меня тоже есть условие, – поспешил добавить Мара.

– Что еще за условие? – Лиза нахмурилась. – Надеюсь, ты не попросишь меня делать что-нибудь неприличное?

– Я хочу, чтобы ты тоже пообещала мне кое-что.

– Вот как?

– Я хочу, чтобы ты не забывала обо мне. Хочу, чтобы ты меня помнила.

Лиза помолчала.

– Это несложно. Я и так тебя никогда не забуду, – сказала она наконец, пожав плечами. – Но, знаешь ли, у тебя эгоистичные желания.

– Это еще не всё, – сказал Мара.

Он приблизился к ней, поймал низко висевший конец ее шарфа и накинул Лизе на плечо. Теперь она не сопротивлялась, только рассеянно следила за его движениями.

– Я хочу, чтобы ты помнила обо мне и пообещала, что будешь сражаться с болезнью, пока я буду учиться жить заново.

Подумав несколько секунд, она сказала:

– Хорошо, Мара. Давай попробуем. Давай попробуем вместе победить одиночество, страх перед существованием и слепоту. – Вдруг Лиза засмеялась: – До чего серьезно это звучит! Мы как будто собираемся объявить войну целому миру.

– Скорее, самим себе, – сказал Мара и улыбнулся в ответ.

– И что теперь? Скрепим клятвы кровью?

– Думаю, без этого можно обойтись.

– Ладно, тогда обойдемся рукопожатием.

Лиза протянула ему свою маленькую покрасневшую от холода руку. Мара сжал ее в своей ладони.

– Начинаем жизнь с чистого листа – так ведь говорят? – сказала Лиза и сделала глубокий вдох, как будто это и правда был первый вдох в ее жизни.

– Постараемся, Лиза. Разве мы можем обещать друг другу большее?

Она внимательно посмотрела ему в глаза и кивнула.

– Так и есть. Не можем. Но постараемся изо всех оставшихся сил.

Когда они спустились к реке, солнце поднялось довольно высоко, окрашивая воду красноватыми лучами и подрумянивая купол деревенской церкви и шпиль колокольни на другом берегу. Спуститься к воде оказалось невозможно – с этой стороны побережье было скрыто упругой стеной из зарослей трав, шиповника и ежевики. Под резким уклоном вниз убегала нерасчищенная рыбачья тропинка, но идти по ней они не решились.

Мара и Лиза присели на поваленную сосну над деревянным причалом и молча наблюдали за восходом над сельскими домами. По воде до них доносились крики петухов и глухие удары топора с одного из ближайших к реке дворов.

Они думали о своем, и говорить сейчас совсем не хотелось. А на том берегу продолжалась вялая, только пробудившаяся ото сна деревенская жизнь с ее бытовыми заботами и скромными мечтами. Двух молодых людей на поваленной сосне эта жизнь не касалась – их разделяла непреодолимая пропасть, и только холодный утренний ветер с реки связывал их с настоящим миром, напоминая о сказанных друг другу словах и о том, что они еще живы.

13/

«Здесь живут и умирают птицы?»

Через полчаса или минут через сорок, когда оставаться на поваленном дереве было уже невыносимо мокро и холодно, они встали – одновременно, словно сговорившись, – и пошли по тропе терренкура вдоль воды. Вскоре, невидимый за лесом, показался излом реки, а за ним – небольшой пешеходный мост, крытый железными листами и стоявший на довольно угрожающего вида подгнивших столбах. Мост находился на узком участке реки, но его длина была все равно внушительной: не меньше дюжины метров. Учитывая состояние моста, явно построенного местными жителями не один десяток лет назад, идти по нему было небезопасно.

Но Лиза, казалось, не обратила на это внимания – в каком-то трансе она первая пошла по мосту, а за ней, осторожно ступая по скрипящему настилу, последовал Мара.

Перейдя мост, они оказались на окраине деревни, с другой стороны от железнодорожной станции, и сразу, словно руководствуясь внутренним компасом, направились к церкви.

На деревенской площади, поросшей сухой травой, в этот час было уныло и пусто. По пути они не встретили ни одного случайного прохожего. Кое-где лежали подтаявшие сугробы, на крышах осевших домов чистили перья вороны; но особенно много их было на колокольном шпиле, который птицы, скорее всего, избрали своим обиталищем. От их громкого самодовольного карканья тишина над деревней казалась кладбищенской и зловещей. «Наверно, бóльшая часть местных жителей работает при санатории, – решил Мара. – А остальные либо бухают по домам, либо уехали на заработки в ближайший город».

На доске объявлений перед церковью висели промокшие листки с расписанием церковных ритуалов: литургий, собраний и праздничных служб. Вход в колокольню был открыт, и на решетке одиноко висел оставленный звонарем замок.

– Поднимемся наверх? – предложила Лиза. – Я ни разу не была на колокольне.

Мара огляделся по сторонам, но так и не заметил признаков жизни, кроме двух ворон, меланхолично клевавших в кусте у церковной ограды маленький кошачий труп.

– Давай, – сказал Мара, резко повернувшись к Лизе.

Ему эта идея не понравилась, но он не хотел, чтобы Лиза заметила эту неприятную сцену у ограды. Он быстро открыл решетку и, взяв Лизу за руку, первым ступил на каменный пролет.

Они начали взбираться по крутой винтовой лестнице. Мара чувствовал себя неуверенно и двигался очень медленно, в отличие от Лизы, которая, кажется, в почти кромешной темноте под глухим каменным сводом чувствовала себя как зверек в родной норе: она ни разу не споткнулась и даже поторапливала Мару, подталкивая его в спину. Они преодолели несколько витков по выщербленным многовековым ступеням и вышли на освещенную деревянную лестницу под колоколами.

– Смотри, сколько их тут! – воскликнула Лиза, указав на ворон, сидевших на перилах.

Когда Мара и Лиза приближались к птицам, те неохотно поднимались в воздух и перелетали на балки под самым шпилем звонницы. Чем выше Мара и Лиза взбирались по лестнице, тем больше ступени были завалены просыпанным зерном и черными перьями.

– С ума сойти, Мара, – очарованно сказала Лиза, – здесь живут и умирают птицы?

– Похоже, их тут подкармливают.

– Интересно зачем…

Мара пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он раздраженно; большая птица только что взлетела прямо перед ним, задев его плечо крылом. – Наверно, для кого-то кормить ворон – это смысл жизни.

– Замечательный смысл, – заметила Лиза. – Ничем не хуже любого другого.

Лестница кончалась дощатой платформой под самыми колоколами. На последних ступеньках Лиза скользнула мимо Мары, подбежала к парапету и, сильно перегнувшись через него, посмотрела вниз. Ее шарф, словно обожженное щупальце, извивался на ветру.

– Как же тут высоко! Мара, подойди сюда, посмотри, сможешь увидеть отсюда санаторий?

Поток холодного воздуха ударил Маре в лицо, и от высоты у него перехватило дух. Он поколебался несколько секунд на последней ступеньке. Когда Лиза обернулась и позвала его снова, он неуверенно приблизился к парапету. У него промелькнула дикая мысль, что вот сейчас он увидит внизу, на траве, прикрытое одеялом тело матери и ее ярко-белые кроссовки. Он вытянул шею и осторожно выглянул за ограждение – конечно, внизу были только трава и окруженные маленьким забором грядки церковного огорода.

– Ну что, видишь наш корпус?

Мара посмотрел на лес за рекой.

– Кажется, я вижу крышу.

– Я уверена, это он и есть, наш корпус, – радостно сказала Лиза. – Он самый высокий и к тому же обращен к деревне. А я не могу его рассмотреть, все сливается… я вижу только верхушки сосен, но, наверно, отсюда санаторий похож на старый замок с привидениями, правда, Мара? – Она постояла немного, щурясь от ветра, а потом, как ребенок, сорвалась с места и побежала на другую сторону террасы. – Интересно, как смотрятся отсюда дома?

Мара отошел подальше от края и невольно положил руку на столб. Он держался за него и смотрел строго вверх, на колокола над головой, словно боялся, что в любой момент его может сдуть. Он ясно мог себе это представить: он срывается с колокольни и летит над деревней, как на картине Шагала.

– Знаешь, Мара, в детстве я все летние каникулы проводила у бабушки в деревне… – проговорила Лиза, задумчиво глядя вниз. – А потом она умерла, и родители продали дом.

– Ты любила ее?

– Очень, – просто ответила Лиза.

Она помолчала.

– Знаешь, Мара, я давно хотела спросить тебя о твоей семье, – сказала Лиза. – Ты никогда не говорил о своем детстве, вот я и подумала… Но если тебе не хочется, можешь не отвечать.

– Почему, я могу рассказать, – глухо проговорил он и облизнул обветренные губы. – Хотя рассказывать особенно нечего. Отца я не знал, а мать… Она была очень молода, когда родила меня. Не знаю, что она думала о моем появлении. Она была странным человеком. Но, в общем, я любил ее, – он задумался, – да, наверно, любил. В детстве.

– М-м-м, – протянула Лиза и вздохнула. – Это мне знакомо. У моей мамы часто бывали затяжные депрессии, и мы не очень много времени проводили вместе. Вот, например, к бабушке меня отсылала. Бабушку я, наверно, больше любила… Хотя, когда я подросла и родился Ваня, маме вроде бы стало легче, будто смысл в ее жизни появился. Стала образцовой домохозяйкой…