Саша Карин – Питер в огне (страница 9)

Я вхожу на кухню и застываю на месте. Неожиданно вокруг меня ослепительная чистота. Пол помыт, на столе – ни пылинки. Вообще, ни следа обычного для коммунаров бардака. Даже в ванной, в которой наводить порядок мне казалось бессмысленным (двадцать моющихся помойных крыс в день – это не шутка), даже в ебаной ванной – прямо-таки подозрительный блеск. Ни одного волоска в сливе.

Альбина – рыжеволосая девочка, вся в непослушных кудряшках, светлая и улыбчивая – стоит ко мне спиной и домывает последнюю тарелку. Домывает, я подчеркну еще раз: за легионом несносных детей.

– Здесь… так чисто! – восклицаю я, прямо как в старой рекламе. Меня точно загипнотизировали. Я стою и не понимаю, что происходит. Спрашиваю очевидное: – Ты перемыла за всеми посуду?

Альбина смущается. Клянусь, так и было! Она выдает, будто бы извиняясь:

– Раньше мне было все равно. А теперь меня раздражает, когда неубрано. Смотреть тяжело.

Она намекает, что делает это исключительно для себя – мол, ей правда так проще. Я пребываю под впечатлением и тихонько, чтобы случайно чего-нибудь не испачкать, опускаюсь в кресло.

– Не надо за всеми мыть, Альбина! На шею сядут. Нужно людей заставлять: пусть сами убирают за собой.

– Людей невозможно заставить, – объясняет мне мудрая Альбина. – Попробуй заставить людей сделать то, чего они не хотят.

Действительно. Великая, честная и немного печальная мысль.

– Дай я домою! – кричу я почти агрессивно. Только что не вырываю тарелку из рук.

Альбина снисходительно объясняет, что уже все домыто. Последняя тарелка исчезает в шкафу. И тут же – в ритме вальса – едва отойдя от блестящей столешницы, она подхватывает огромный мешок с мусором и идет его выносить. Мои поползновения ей помочь пресекаются. Но уж в будущем я отыграюсь: когда будет возможность, пока Альбина не видит, я постараюсь подчищать очевидные бардаки и выносить мусор. На большее меня, лентяя, не хватало, но я стану делать хоть что-то: получается, из-за спокойствия Альбины. Хотя за вынос мусора мне буквально придется с ней драться. Почти как Егору – за фригу с бомжами.

Что-то изменилось с ее приездом. Я даже сейчас говорю не о чистоте на кухне. До этого момента, в свои первые дни, я все-таки стоял особняком: общался с людьми, но не подпускал их слишком близко. Может, сказывалось мое московское одичание, мое хикканское прошлое последних нескольких лет. Во всяком случае, перекинувшись с кем-нибудь из коммунаров парой фраз, я неизменно убегал в питерскую ночь. Убегал, когда бесконечный бессмысленный треп зумерков о жизни, анархии, психологических тестах о типе личности, философах-фашистах (и т.д. и т.п.) начинал меня раздражать. К тридцати годам даже такому долбоебу, как я, было очевидно, что в жизни нужно поменьше трепаться и больше делать. А в идеале – успевать все.

Помню даже свою злобную фразу, которую я, не удержавшись, выкрикнул как-то по возвращении с развода мостов.

Я, вернувшийся после смены, а потом и с ночной прогулки, застаю обычную картину: коммунары сидят на кухне и пиздят. Как будто за день даже не сдвинулись с места! В ответ на какое-то безобидное замечание Гриши Шиза (клянусь, даже не вспомню) я кричу что-то безумное:

– А мне вот нравятся питерские мосты! А кораблики, которые под ними плывут, мне не нравятся: от них много шума, от них исходит слишком много вульгарной музыки и криков людей. Другое дело – мосты. Мосты делают свою работу молча!

В общем, немного сорвался. Погорячился. Едкий получился намек. Ну и хуй с ним. Главное, что в первые дни в коммуне я, наслушавшись разглагольствовавших коммунаров и особенно вписчиков, нередко пропадал в каком-нибудь парке, где, когда оставались лишние деньги, пил под деревом пиво, читал книги или смотрел «Симпсонов». Или наскребал деньги на совсем дорогое для меня развлечение: кино. За первые две недели я пересмотрел в ближайшем кинотеатре «Художественный» все доступные хорроры – пять или шесть штук.

Да. Или сидел в парке, читал… И слушал, как за спиной постепенно, как будто вместе со мной, напивается веселая компания. Я был одновременно с ними, но и вместе с тем я был один. И меня все как будто устраивало. В том парке нередко кто-то играл на гитаре: пели Нойза3 («Устрой дестрой»), КиШа… Вот эту вот всю витальную пиздобратию. И мне было неплохо сидеть одному под деревом вдалеке… То есть так я думал. Получается, до приезда Альбины.

12.

Ладно, подозреваю, я вас уже утомил подробностями жизни в общаге (простите, в коливинге). Но мы наконец добрались до кое-чего интересного. Собирайтесь, мы дружной коммунарской оравой отправляемся в гей-бар!

Даже сейчас, когда я вспоминаю об этом, сидя в беседке на хуторе под Москвой, я угораю над тем, насколько исторический это был поход. Он, а также события нескольких последующих дней, определенно войдут в историю трех коммун. Я называю свою третью питерскую неделю «голубым периодом». Рассказываю о том, как Саша наконец-то решил влиться в коммунарскую жизнь, отправился на поиски папика, но вместо этого засмущал Антоху и влип в вебкамщицу из Москвы.

БАЛЛАДА ОБ ОБМАНЧИВОМ ПИДОРАСЕ (В ДЕВЯТИ НЕСКРОМНЫХ СТИХАХ).

Стих первый. Вечер пятницы. Выясняется, что вместе с Женей в гей-бар отправляются тусить ребята из трех коммун. Я напрашиваюсь пойти вместе с ними.

– Все, хочу всерьез подцепить богатого мужика! – говорю, прихорашиваясь на кухне. – А то я уже заебался. Вдруг меня там кто-нибудь угостит, в баре… и очнусь я уже где-нибудь на Лазурном берегу в компании заботливого папика?

– В тридцать лет это уже тебе, Саша, нужно быть папиком, – разбивает мои влажные мечты Марина.

– Нет-нет, все нормально, Саша, – успокаивает меня Ваня. – Давай, хочешь, сделаю блестки тебе на лице?

Прибежавший на кухню Гриша Шиз глядит на меня растерянно-встревоженно. Меня даже пробивает на смех: он правда в ахуе.

Глядя на то, как Ваня украшает свой нос блестками, я интересуюсь, переводя взгляд с Гриши Шиза на Альбину:

– Мне нужны блестки на лице?

– Конечно, Саша! Давай! – кричит Альбина и хохочет.

– Нет… Не надо, – бормочет Гриша Шиз.

Но, конечно, я уже в деле. «Какой смысл идти в гей-бар без блесток на лице?» Альбина мне отчаянно помогает: рекомендует сменить мои вечные спортивные штаны на джинсы в обтяжку, выгодно подчеркивающие подкачанные на курьерке формы. В Питер я, кстати, приехал всего с двумя парами штанов.

– Точно, – признаю я, переодеваясь у себя в комнате. – Товар нужно показывать лицом!

Надеваю черный худи с вырезами по бокам. Образ для похода в гей-бар готов.

Вампир тоже облачается в нескромный ночной наряд (кожанка с ремнями, выгодно подчеркивающая длинный оголенный торс). А Ваня взволнованно перебирает весь свой гардероб. Переживает!

Стеснительная Марина, которую я до этого видел исключительно в штанах и просторных футболках, красуется перед нами корсетом из секс-шопа. Но в последний момент она передумает и наденет поверх него ветровку. Напрасно мы пытались ее подбодрить. Ася Плакса, покрикивая в привычной манере («Пиздец! Пиздец!») прыгает в своем секси-топике, накидывает короткую черную куртку, наводит вечную суету… Милота и смех.

Пока я, сидя на кухне, нетерпеливо постукиваю по полу ногой, все принимаются тянуть время. Да я и сам начинаю немного переживать: не прилетит ли мне вдруг по лицу за блестки на лице? Все же такого я себе еще не позволял. Только Антоха, кажется, не готов к переменам в своем образе: он идет с нами, но даже не думает переодеваться. Ладно, мне же лучше: все богатые мужики будут моими!

– Вы такие смешные! – хохочет Альбина; она покатывается от смеха у стены при входе на кухню. – Как детишки! Вы детишки!

Стих второй. Мы наконец – на дворе уже ночь – выходим и дружной толпой несемся в сторону Лиговского проспекта, по пути затариваясь выпивкой в «РосАле». Антоха с присущей ему лаконичностью заявляет, что если наткнется на пидоров, то будет их гасить. Мы его осаждаем и предлагаем лучше загасить местных алкашей: их у «РосАла» хоть жопой жуй. Но, конечно, Антоха просто волнуется и гасить никого на самом деле не хочет.

Ася Плакса с Вампиром идут позади – то и дело останавливаются, чтобы пососаться. Иногда я бросаю на них завистливые взгляды. До этого дня между ними ничего не было, можете мне поверить. Свечку я, разумеется, не держал, но, подозреваю, что за дело взялись ночной Питер и алкоголь. А я-то, между прочим, уже хуй знает сколько ни с кем не сосался! «Ну все, – решаю, – пора кого-нибудь зацепить, иначе я окончательно ебнусь от недотраха».

По пути, может, от недостатка внимания в мою сторону, пристаю к Ване. Он смущенно идет по проспекту, вжав голову в плечи, и печально помахивает в свете уличных огней полами бежевого плаща. Я стараюсь его подбодрить:

– Все будет нормально. Ваня, мы всем сейчас кого-то найдем!

Ваня смущенно кивает. Я приблизительно понимаю, что его беспокоит: для него это всерьез, а не так, как для нас, – всего лишь невинное развлечение, опыт похода в гей-бар…

Спустя два часа бесцельных и пьяных блужданий (мы дважды заходим в круглосуточные за алко-добавкой), на Лиговском мы, «восстанцы», наконец-то сливаемся с такой же шумной толпой, идущей с «Сенной». Теперь нас около тридцати человек. Тут Егор и Диана, бритоголовая Надя, Василя и еще одна Ася (ее я буду звать Асей «с Сенной» – рыжая восемнадцатилетняя девочка в откровенном наряде). И еще целая куча малознакомых и совсем незнакомых мне людей.