Саша Ирбе – Излом (страница 2)
Болит душа. Еще сильнее – совесть!
Но это мне не важно. Все равно.
А важно то, что сколько раз от счастья
смеялась: «Надо ж! Кончились стихи!»
Но вдруг они, как воинские части,
в меня входили и пожары жгли.
И я от них пыталась отбиваться,
от воинства неведомых стихов.
И верите?! Я стала их бояться,
как у подъезда пьяных мужиков.
Он мне твердил: «Ты не гляди! Не надо!
В окно часами. Не красив закат!».
Но мне весь мир тогда казался адом.
Мир был построен мной из баррикад.
И сколько лет стихи мои молчали:
в засаде просидели, в тишине,
но вдруг нежданно ночью зазвучали
и комом в горле подошли ко мне.
Он тихо спал, не чувствуя вторженья,
но дело за ночь сделали стихи:
в Прощеное ушел он воскресенье —
вошли – они,
спокойны и легки.
Сражаться он пытался со стихами,
руался с ними, плакал, ревновал!
Но все они в момент решили сами:
он мне не нужен
и не важен стал.
Всю жизнь мою разбили в одночасье,
весь быт перевернули в пух и прах.
Зачем им счастье? Им не нужно счастья!
Им важно, чтобы я жила в стихах.
В который раз забвенье ли… Похмелье…
И ночи бесприютно глубоки…
Мои стихи не радость —
заключенье
в их тонкие и злые
позвонки!
中国
НА ТВЕРСКОМ
На Тверском
С Кавказа к нам катится лето.
В окне на Тверском – белый дым.
Мне профиль родного поэта
не кажется больше родным.
Глядит он с портрета весь в белом,
тараня лица белизной.
Как много он в жизни наделал
в своей неизбывной, земной.
Но помнят – всего «Незнакомку»…
«Двенадцать» – тугое литье…
И слог его строгий и тонкий,
как жен половецких шитье.
Гляжу я с утра на поэта,
и, кажется мне, ни к чему
и двор за решеткой и лето,
что к дому бредет моему.
Какое просторное нечто —
его на портрете глаза.
Мне кажется жизнь бесконечной,
раз эти глаза – образа.
Я шума не слышу с Тверского.
Весь мир затихает в окне,
и, точно еще до раскола,
Москва оживает во мне: