Саша Ино – Письма в пустоту (страница 7)

Надо возвращаться. Надеюсь, Игнасио призовет меня к себе и я, наконец, покину чужую страну и вернусь в родную келью. Я хочу обратно в наш монастырь. Хочу к Игнасио… Пока он не взял нового воспитанника я остаюсь его главным собеседником. Кроме меня у него никого не осталось. Странно и почему все воспитанники Игнасио умерли или пропали без вести?

У остальных наставников целые кланы, а у Игнасио только я. Мой Учитель не переживает по этому поводу, ему безразлично.

Я как-то спросил у него, почему он не взял нового ученика, а наставник ответил, что ждет подходящего. Вот и хорошо. Пока он ждет, я для него самый близкий человек, хоть уже три года как вышел из его подчинения. Но это вполне нормально, если воспитанник остается подле Учителя. Куда я от него? Диего…

Я закуриваю.

Все же хорошо, что ты уехал. Мне спокойно.

Звонит телефон. Только один человек может со мной связываться.

— Да, Учитель! — отвечаю я.

Меня обволакивает приятный мужской голос с надломленной хрипотцой.

— Альентес, ты справился? — менторским тоном спрашивает Игнасио.

— Да, — почти благоговейно отзываюсь.

— Ясно.

Он никогда меня не хвалит. Ну и правильно, я обязан выполнять свою работу, я должен ему безропотно служить.

— Кажется, лишился глаза, — признаюсь я.

— Ублюдок, — бесстрастно заключает Игнасио, — Если ты станешь уродом, я откажусь от тебя.

— Не стану… Я вылечусь ради вас, клянусь!

— Ты меня понял, — Игнасио усмехается, — Мышонок, ты давно стал старым, ты должен понимать, что я держу тебя при себе только из милосердия. Так что старайся меня не огорчать…

— Да, Учитель! Я благодарен вам за все!

Он отключается.

Вообще-то неприятные слова, но я привык к тону Учителя. Он прав. Я давно вышел из возраста воспитанника, я больше не юный мальчишка, и Игнасио не обязан со мной возиться, ни в одном правиле ордена нет такого пункта. Всеобщая привычка не в счет. Так что только доброта Учителя… Тьфу! Какая доброта?!

Диего, ты ведь знаешь, что Игнасио садист? Так и есть. Жестокий, бессердечный мучитель, вот он кто. Но я его люблю.

Я ничего не могу с собой поделать. Его манипуляторские нити слишком глубоко под моей кожей, и никак не выпутаться. Он играет со мной, он ведет меня, он заставляет меня плясать под его дудку. И мне не отделаться от него, поэтому я заставил себя полюбить. Скажешь ужасно?

Да, Диего, это так.

Но где ты был, когда кукловод вшивал в меня командные нити? Где? Что ты делал, когда меня валяли в грязи, когда ломали и собирали заново, насквозь опутанного веревками манипулятора? А я отвечу, Диего. Ты был с добряком Раулем, ходил на речку удить рыбу, пил вкусный чай с монастырских угодий, вел светские беседы за ужином, жил жизнью простого мальчишки-подростка, опекаемого старшим братом. Вот что ты делал, пока я сидел в подвале, постигая истину бытия. Твой, Диего, наставник со своим либеральным подходом никогда не швырял тебя в подобные места, он не нанимал шайку отморозков, чтобы они над тобой измывались, он не делал ничего из того, что делал Игнасио. Поэтому заткнись?!

Понял!

Давай на чистоту! Когда мы встретились, мне стало тошно от одного твоего вида, милый товарищ. Я посмотрел в твою вечно смеющуюся рожу, и мне захотелось выбить тебе зубы. Но я не стал, Диего, из уважения к тебе, тринадцатилетнему мальчишке, которому адресованы мои письма.

Ты бы меня не предал, правда?

А этот, новый взрослый Диего предал. Мне Игнасио с упоением и подробностями рассказал, что Рауль взял вместо меня второго воспитанника. Данте. Как я ненавидел его. Да, мы чем-то похожи, поэтому я его так сильно невзлюбил. Он заменил тебе меня, он стал твоим новым другом, и твоя жизнь не изменилась с потерей меня. Меня заменили! До сих пор я морщусь от воспоминаний о дне, когда я узнал о Данте. А Игнасио тогда сказал, что видел, как вы смеетесь, и он думает, что ты счастлив. Мне было обидно, я плакал весь вечер, уткнувшись лицом в колени наставника. Учитель тогда смотрел на меня и усмехался. Ему всегда были приятны мои слезы.

Данте! Да, он посредственность. Разве нет? Диего, ты со мной согласен. А вот твой взрослый прототип явно души не чает в своем новом друге. Но мне не обидно, ведь у меня есть драгоценный Игнасио.

Наставник это все, кто меня волнует. Я его верный слуга, для остальных я камень. Пускай я пишу тебе, Диего, письма, но ведь это лишь форма мышления, ничего больше. Я прекрасно понимаю и осознаю это.

ВАЛТАСАРОВ ПИР

Мы сидим с Альентесом на траве и перебираем стекла, которые заготовили прошлым летом в тайнике на дне речки, огибающей монастырь. Она не глубокая, поэтому мы спокойно могли нырять и прятать на дне под камнем наши маленькие сокровища. Пришло время опустошать тайник. Пережив зиму в воде, стекла напоминали драгоценные камни и об их края совершенно невозможно порезаться.

Альентес берет один зеленый кристалл и рассматривает на солнце, прислонив к глазу.

— На изумруд похоже, — заключаю я.

— Ага, а белые напоминают бриллианты, — смеется Альентес, — Только жалко, что это все выдумка. Я бы хотел найти настоящий клад пиратов!

— Знаешь, даже перерыв весь остров, мы вряд ли что-то найдем кроме парочки скелетов.

— Это точно. Игнасио темной ночью явно закапывает тела замученных им воспитанников.

Я заливаюсь смехом, Альентес меня поддерживает. Ему идет смеяться, особенно когда он одновременно начинает лохматить волосы. Волосы у него в то время еще короткие, торчащие в разные стороны и от того небрежные в прическе. Нам по тринадцать лет и жизнь обещает быть прекрасной. Рауль уже дал слово нас забрать, и мы совсем не заботимся о будущем.

Я и Альентес, мы счастливы.

Как и все мальчишки, я не могу долго усидеть на одном месте, поэтому вскакиваю и срываюсь на бег. Альентес меня старательно догоняет, но он не в силах опередить меня. Его тело не столь сильно, зато с мощью голоса ничто не сравниться.

Я бегу через сад, где у речки раскинула свои плакучие ветви старая ива.

В глаза бросается фигура изможденного парня, сидящего на земле и прислонившегося спиной к стволу дерева.

Я останавливаюсь, Альентес еле успевает затормозить, чтобы в меня не врезаться.

— Смотри, — я указываю на парня пальцем, — Он снова пришел!

Аль ловит мой взгляд и тоже смотрит в сторону ивы.

— Слепой Скиталец, — шепчет мой друг, — Как думаешь, на этот раз он останется?

— Нет, — уверенно мотаю головой, — Он всегда уходит. Кто знает, почему он вернулся сейчас. Но он живет на заданиях, без отдыха и передышки.

— Он меня пугает и притягивает одновременно, — благоговейным шепотом отзывается Альентес, не сводя с парня глаз.

Я тоже смотрю на него.

Белая кожа, сухие мышцы, длинные и спутанные черные волосы, которые шевелит ветер, черное распахнутое пальто, под которым белеет торс. Лицо у него скорбно-задумчивое. Жилистые руки сжимают рукоять копья. Красный крест розенкрейцеров сияет на бледной груди. Только черные кожаные штаны и тяжелые ботинки не дают причислить Скитальца к монахам.

И еще… Самое главное. На глазах у него чернеет широкая атласная повязка, скрывающая страшные раны от оружия Акведука. Про то, как Слепой Скиталец лишился глаз сложено много легенд, но поскольку он не разговорчив, никто не знает правды.

— Говорят, он попал в плен и его ослепили, — замечает Альентес.

— А я слышал, что он вступил в бой с сотней бойцов Акведука, и победил, но взамен отдал богу войны свои глаза.

— Богу войны? Какая чушь.

— Кто знает…

— Я бы хотел разобраться. Скиталец таинственная фигура, но жутко интересная.

— Мне на него неприятно смотреть.

— Почему?

— Неприятно и все… И оружие у него страшное, копье… Мне как-то ближе автомат, а копья это так, пережиток прошлого.

— Только класс огнестрельного оружия в ближнем бою ниже, чем класс копья.

— А в дальнем и среднем нет. К тому же в руках мудрого воина даже пушинка смертоноснейшее из оружий!

Альентес заливается смехом.

— Ты сначала дорасти до звания мудрого воина!

— Кто бы говорил!

— Бе-бе! — мой друг строит мне насмешливую морду.

Видимо чуткий слух Скитальца улавливает наши веселые возгласы, потому что парень встает и медленно удаляется вдоль берега.