Саша Ино – Письма в пустоту (страница 34)

— Излишне.

— Аль…

— Я все контролирую.

— Ладно, — я понурил голову, отчетливо сознавая, что с ним лучше согласиться.

Альентес встал и подошел к окну, всматриваясь во мрак улиц. Его зрачки отражали трепещущие огни блудного города. Я подумал, когда он так задумчиво смотрит — вечность в его глазах. Вот бы запечатлеть его таким на рисунке…

По моему телу пробежала дрожь и сердце, ужаленное не то сожалением, не то восхищением, застучало громче. Я сглотнул комок, и принялся разглядывать вещи по второму разу.

— А он прав, — протянул я, закончив осмотр.

— В чем? — Альентес глядел на меня в отражение оконного стекла.

— В сутане ты только внимание к себе привлекаешь. Я вот ношу ее лишь из солидарности с тобой, чтобы, когда мы идем вместе, не диссонировали.

— Я уже не хожу с тобой. Задание для тебя, брат Диего, окончено.

— Ну, не суть. Просто американец прав. Лучше переодеться в мирскую одежду.

— Тебе надо, ты и переодевайся, — хмыкнул Аль.

— Если Гленорван пойдет в оперу, тебя туда могут не пустить. Тем более ты постоянно с собой таскаешь Реновацио!

— Неверно, — равнодушно заметил мой товарищ, — Когда я ходил в Цирк, Реновацио покорно дожидался в укрытии, под лавкой. Мне не обязательно все время держать его при себе, в экстренном случае я могу убить и голыми руками.

— Я не сомневался! — сдался я.

Альентес промолчал.

— Но все-таки, почему он так добр к тебе? — я выдал свою обеспокоенность.

— Добр? — Альентес скептически приподнял бровь здорового глаза.

— Я не знаю, как правильно выразиться.

— Лучше молчи.

— Аль!

— Брат Альентес, — поправил меня мой собрат.

— Нет, ты для меня Аль и навсегда им останешься! — рассержено отозвался я.

— Возможно тот, кого ты зовешь Алем и останется для тебя таковым навсегда, но он не имеет ко мне никого отношения.

— Псих ненормальный! — я в сердцах ударил кулаком по столу.

Альентес не ответил. Он приподнял голову, от чего его профиль сталь необыкновенно горделивым, как у настоящего представителя аристократии.

Мое сердце сжалось, и гнев растворился в волнах нежности, вызванных одним единственным взглядом на Альентеса.

— Прости, — виновато прошептал я.

— Джордж делает все, чтобы я им очаровался, — отозвался Аль своим неизменно хриплым голосом, — Он хочет манипулировать мной, превратив в безропотную и податливую марионетку. Одежда, Цирк, Торговый Центр, больница, опера, все это направлено на меня, и только один бог знает, что еще наш враг изобретет.

— Ты справишься, — твердо заверил я.

— Нет, он переиграет меня. Если в скором времени мне не дадут прямого задания, то интриги меня опутают, парализуя сознания.

— Аль, о чем ты? — я в растерянности почесал затылок.

— Все очевидно. Джордж обхитрит меня, и я сам не замечу, как фатально ошибусь.

— Нет! Хочешь, я помогу тебе? Давай вместе выслеживать Гленорвана?!

Альентес покачал головой.

— Аль, мне решительно не нравится, что этот америкос вьется вокруг тебя! — воскликнул я.

— Диего, ведь это моя роль следить за ним, а не его…

— Неважно! Мне это не по душе! Я боюсь за тебя.

— Такова воля Игнасио и я следую ей, куда бы она меня не привела. Нравится тебе это или нет.

— Да как ты можешь!? — заорал я на товарища, еле сдерживаясь, чтобы не кинуться и начать его трясти, — Ты же живой человек! Не робот! У тебя есть своя душа и мысли, самолюбие… Ты не вещь Игнасио! Я не понимаю, как ты можешь так слепо прислуживать наставнику! Что он с тобой сделал, Аль, родной мой?!

— Твой? Родной? Что сделал? — Альентес уничижительно на меня покосился, — А кто ты такой, брат Диего?! Я ведь совсем тебя не знаю… Кто ты? Тот Диего, который был моим другом, остался далеко в прошлом, в детстве. А ты… брат из ордена, и больше никто! Вот и не смей лезть в мою жизнь.

Я не ожидал от него такого холода.

Меня пробил озноб, и щеки запылали гневом.

— Ты хотел сказать не жизнь, а существование!? — закричал я, — Ты ведешь себя как раб!!!

— И ты, — бесстрастно произнес Аль, снова переводя взгляд на ночную темень.

В воздухе витиеватыми узорами повис сигаретный дым.

— Что я? — на меня напало замешательство.

— Ты как раб в вечной кабале на братство. Между нами лишь одна разница, ты бездумно следуешь приказам ордена, я же служу лишь одному человеку.

— Это огромная разница! Я верен идеалам братства, несущим добро всем людям!

— Чье добро? — прищурившись, спросил Альентес. В его хриплом голосе отчетливо слышались нотки вызова.

— В смысле? — не понял я, — Всеобщее добро, ценности справедливость, божью волю…

— Слишком расплывчато. Справедливость какого бога?

— Аль, о чем ты? Единого бога! Его веления и законы…

— Чью же выгоду мы преследуем?

— Выгоду? Причем тут это? Мы воины добра, и про выгоду здесь говорить неуместно.

Альентес хмыкнул и впервые улыбнулся, только как-то вымученно и злобно. Меня вновь обдало холодом.

— О выгоде всегда уместно вспоминать, — проговорил он, — Ты так и не ответил, чьи интересы мы преследуем. Про бога оставь, я не видел в святом писании ни строчки, позволяющей адептам веры чинить расправы над себе подобными. Так что не надо!

— Но… но… — сбиваясь, возражал я, — Мы жертвуем своими душами ради других.

— Я и говорю, нас используют во имя чужих интересов. Ты ведь понимаешь, что братство существует на внешние инвестиции. Только чьи? Кто стоит за орденом? Очевидно, розенкрейцеры ведут политику конкретных людей, преследующих не менее определенные цели. Только не ясно справедливы ли они… Вас напичкали высокопарной ерундой о благословенной миссии и высоких идеалах, но на поверку выходит, что вы лишь исполняете приказы расчетливых манипуляторов. Весь орден — один только обман.

— Альентес! — я был в шоке.

— Да, я Альентес. И я служу не обману с распятием и розой на цепи, я подчиняюсь одному только человеку, принимая его идеалы и желания за истинный свет и благодать. Как бы он ни был неправ, как бы ни заблуждался или какими бы ни были его истинные цели, я все равно останусь его слугой. Такова моя воля и я счастлив ею. Любовью и благодарностью к Игнасио я живу, а не верой в привитые мне идеалы «групп давления».

Сказав это, Аль скользнул по мне бесстрастным взглядом и покинул кухню, оставив меня в полнейшем замешательстве и ступоре.

Я оказался слаб перед его напором, вся моя система ценностей не выдерживала критики перед целой системой аргументов Альентеса. Мои возражения выглядели неубедительно, а доводы казались лепетом полугодовалого ребенка, заладившего одно и тоже на свой манер. Логика Альентеса почти не терпела протестов, он мастерски показал всю мою ничтожность и незрелость. Рядом с ним я оказался презренной мошкой, отстаивающей песочные замки… Возможно, он прав.

Я и сам не знал, ради чего мы ведем столь ожесточенную войну.

Мы приняли на веру слова наставников как неписаные аксиомы, а если все это ложь?