Саша Игин – Сингулярность чайной чашки. Кн. 2. Энтропия разрыва: Стрела времени, направленная на кухню (страница 2)

Она поставила перед Миён тарелку с курицей. Та попробовала. Глаза её расширились. Она закашлялась, потом выпила соджу, потом снова попробовала и замерла с открытым ртом — так замирают перед важным ходом, когда доска уже прочитана до конца, но палец всё ещё не может опустить камень.

— Это… это нечестно вкусно. И нечестно остро. У меня слёзы текут. И нос заложило. И я чувствую, как горят дёсны. Я сейчас умру, но перед смертью скажу: это лучшая курица, которую я ела в своей жизни.

— Это «Удар в спину», — сказала Сора, глядя на свою курицу, как на произведение искусства, которое никто никогда не увидит, потому что она съест её сама, в четыре утра, стоя у окна и глядя на пустую улицу. — Сладкий, потом острый, потом горький. Как смотреть, как человек, которого ты любишь, делает глупости, а ты ничего не можешь сделать, потому что вы больше не вместе. Потому что ты сама сказала «уходи». Потому что ты думала, что это правильно. Потому что правильные решения должны быть лёгкими, а этот выбор был тяжёлым, как мешок риса, который несешь в гору под дождём.

— А это было неправильно?

— Я не знаю. Знаю только, что правильные решения не должны так болеть. У них не должна трещать голова и неметь пальцы. Они не должны заставлять тебя готовить курицу с хабанеро в три часа ночи. Правильные решения — они как хороший ход: делаешь и чувствуешь спокойствие. А я не чувствую спокойствия уже два года. Я чувствую только перцем. И пустоту.

Она выключила свет на кухне и села на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Холодильник вибрировал, передавая ей своё ровное, механическое тепло — тепло машины, которая не умеет любить, но умеет хранить продукты. Миён села рядом. Они пили соджу и ели курицу в полной темноте, и это было единственное лекарство, которое работало. Потому что в темноте не видно слёз. А соджу делает их солёными, но не горькими.

(для тех, кто не хочет спать, потому что сон — это время, когда прошлое догоняет)Рецепт «Яннём-кканпхунги — Удар в спину»

Ингредиенты:

· Куриные крылышки (1 кг — ровно столько, чтобы хватило на всю ночь, но не на всю жизнь; жизнь слишком длинна для одного рецепта)

· Картофельный крахмал (1 стакан, можно больше, если хочется хруста, который заглушает мысли)

· Чеснок (6 зубчиков, но если сердце болит сильнее, можно 8 — чеснок не вылечит, но создаст иллюзию защиты)

· Имбирь (2 см свежего корня, натёртого на мелкой тёрке — так мелко, как вы хотели бы растереть свои воспоминания)

· Паста кочхуджан (3 ст. ложки — основа основ, как доверие; без неё блюдо — просто еда, с ней — история)

· Кетчуп (4 ст. ложки — для сладости, которая обманывает; сладость всегда обманывает, но мы покупаемся каждый раз)

· Коричневый сахар (3 ст. ложки, можно заменить мёдом, если вы оптимист, который верит, что пчёлы делают мёд не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы подсластить чью-то боль)

· Соевый соус (2 ст. ложки — солёность слёз, но без витаминов)

· Кунжутное масло (1 ч. ложка, только не перепутайте с обычным; обычное не пахнет тоской)

· Перец хабанеро (половинка — если вы совсем не боитесь боли. Целая — если вы хотите забыть его лицо. Две — если вы готовы умереть. Три — если вы уже мертвы внутри, и вам всё равно)

Приготовление:

1. Крылышки обвалять в крахмале, обжарить дважды — первый раз до полуготовности, когда мясо только начинает белеть, как утреннее небо перед рассветом; второй раз — до хрустящей корочки, которая трещит на зубах, как разбитое сердце, когда его жуёшь. Как сердце: сначала привыкает к боли, потом ломается окончательно.

2. Чеснок и имбирь обжарить на кунжутном масле на медленном огне, пока кухня не наполнится запахом, который невозможно забыть. Как его запах — смесь пота, сна и той самой туалетной воды, которую ты подарила ему на день рождения. Запах, от которого ты плачешь в супермаркете, когда кто-то проходит мимо с таким же ароматом.

3. Добавить кочхуджан, кетчуп, сахар, соевый соус и полстакана воды. Варить до загустения, помешивая деревянной ложкой. Думать о том, что могло бы быть, если бы вы не поссорились в тот вечер. Если бы ты не сказала «уходи». Если бы он сказал «останься». Если бы дождь шёл иначе.

4. Вмешать хабанеро, нарезанное мельчайшими кусочками. Ждать, пока не поймёте, что совершили ошибку. Что острота не заглушит боль, а только добавит новую — более яркую, более настоящую, более живую. Потому что боль имеет свойство размножаться, как кролики в брачный сезон.

5. Обвалять крылышки в соусе. Подавать с холодным соджу и невозможностью заснуть. Есть в одиночестве, глядя в окно на пустую улицу, где иногда проезжает такси с одиноким пассажиром, который тоже не спит и едет неизвестно куда. Не плакать — соль испортит вкус. Если плачете — добавьте ещё перца. Перец скроет слёзы. Перец скажет: ты плачешь не от него, ты плачешь от остроты. Перец будет вашим алиби.

Глава 2. Китагава и его проклятая улыбка (или о том, как тишина становится оружием массового поражения)

Финальный зал «Samsung Cup» в отеле «Шилла» был стерильно белым. Белые стены, белый потолок, белые скатерти на столах для зрителей, белые камни в коробочке у Китагавы — такие белые, что на них больно смотреть, как на первый снег в горах, когда нет солнцезащитных очков. Только доска была тёплого деречного цвета — единственное пятно жизни в этом хирургическом пространстве. Доска из кипариса, привезённого с острова Якусима, где растут деревья, которым по тысяче лет. Деревья, которые видели самураев, императоров и игроков в Го, умерших за доской, не успев сделать последний ход.

Китагава Юки — 8 дан, тридцати пяти лет, с лицом буддийского монаха и улыбкой человека, который знает, что вы проиграли ещё до того, как сделали первый ход. Он не носил часы. Время для него не существовало. Были только ходы. Только тишина между ходами. Только дыхание противника — частота, глубина, сбивчивость. Только запах пота, страха, адреналина. Он был не игроком. Он был коллекционером чужих слабостей.

Хён-су сидел напротив. Чёрные камни — его. Он крутил в пальцах один камень, гладкий, прохладный, сделанный из сланца, добытого в горах провинции Канвондо. Этот камень был старше его. Старше его отца. Старше республики Корея. Камни не торопятся. Камни умеют ждать. Камни видели, как империи рушатся, а любовь умирает, и им всё равно. Хён-су не умел.

Первый ход: 4-4. Классика. Безопасно. Скучно. Но так надо. Китагава ответил 3-4. Тоже классика. Два мастера танцуют танец, который танцевали до них тысячи раз. Танец, в котором каждый шаг прописан веками. Танец, где нет места импровизации — только если ты не готов умереть за красивый ход.

Потом — тишина. Сорок минут. Ни одного хода.

Китагава закрыл глаза. Он делал так всегда. «Медитация перед бурей», — говорили комментаторы. «Японский дзен», — писали в газетах. «Великая тайна Востока», — бормотали блогеры в своих прямых эфирах. Но Хён-су знал правду. Китагава не медитировал. Он слушал. Слушал дыхание противника, биение его сердца, скрип стула, когда Хён-су менял позу. Он собирал информацию, как паук собирает дрожание паутины — терпеливо, методично, безжалостно. Каждый выдох, каждое движение зрачков, каждое сглатывание — всё это были данные. Входные параметры для формулы под названием «твоя смерть».

Хён-су ненавидел это. Он чувствовал, как время утекает, как вода сквозь пальцы — тёплая, живая, невозвратимая. Сорок минут. Сорок минут он мог бы атаковать, давить, создавать формы. Вместо этого он сидел и смотрел на закрытые глаза японца. Его интуиция кричала: «Атакуй! Он слаб в центре! Видишь эту пустоту на 10-10? Она зияет, как рана, нанесённая в тот момент, когда ты поверил, что тебя любят. Закрой её! Забери эту территорию, пока он не проснулся!»

Его разум шептал: «Подожди. Это ловушка. Он ждёт твоей ошибки. Он всегда ждёт. Он терпеливее тебя. Он знает, что ты не выдержишь. Ты никогда не выдерживал. Помнишь финал юношеского чемпионата? Ты атаковал на сорок пятом ходу и проиграл. Помнишь отборочный турнир три года назад? Ты атаковал на пятидесятом и проиграл. Ты всегда проигрываешь, когда атакуешь слишком рано. Ты как та самая курица с хабанеро — сначала остро, а потом пустота».

Он сделал ход. Не атакующий. Не защитный. Терпеливый. Просто поставил камень на 3-3, закрывая угол. Сору бы понравилось. Она всегда говорила: «Го — это не война. Это разговор. Если ты всё время кричишь, тебя перестают слышать. А если ты молчишь слишком долго — собеседник засыпает. Нужно говорить ровно столько, сколько нужно, чтобы тебя услышали, но не возненавидели».

Китагава открыл глаза. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой комментаторы теряли дар речи, а соперники — волю к жизни. Улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я знаю, что ты хочешь встать и уйти. Я знаю, что ты вспомнил её голос. Я знаю, что ты проиграл не мне — ты проиграл себе, когда согласился играть в моём темпе».

И сделал косуми-цумэ — «тигриную лапу» в углу. Не атаку. Угрозу. Просто поставил камень рядом с её камнем, не захватывая, не борясь — просто присутствуя. Как человек, который стоит слишком близко на пустой улице. Как память, которая не уходит.

И всё. Игра началась.