Саша Игин – Кухня без оценок. Пирог для забытой подруги. История шестая (страница 1)
Саша Игин
Кухня без оценок. Пирог для забытой подруги. История шестая
Глава
Часть первая. Письмо из прошлого
Глава 1. Утро с неожиданностью
Тот вторник я запомнил на всю жизнь. Не потому, что случилось что-то трагическое или невероятно радостное. А потому, что мир вдруг показал мне свою удивительную способность напоминать о том, что ты давно похоронил в глубинах памяти, на самом дне, под слоями других событий, лиц и запахов.
Я проснулся не от будильника. В полшестого утра меня разбудил странный, настойчивый звук — ритмичное царапанье по стеклу. Боцман, который обычно спал до семи как убитый — свернувшись калачиком на моём старом свитере — теперь прыгал на подоконнике и пытался лапой открыть форточку. За окном было ещё темно и сыро, горел единственный фонарь во дворе, тусклый и какой-то сонный, и в его мутном свете я увидел, как по стеклу лениво и неторопливо ползут тяжёлые капли дождя.
— Боцман, ты с ума сошёл? — пробормотал я, садясь на кровати и протирая глаза. — Пять тридцать утра. Спать хотят все нормальные люди и нормальные коты.
Кот обернулся, посмотрел на меня немигающим взглядом, полным какой-то нечеловеческой решимости, и мяукнул — требовательно, громко, совсем не так, как обычно просил еды. В его голосе слышалась тревога, даже, я бы сказал, настойчивость пророка, который видит то, что скрыто от глаз простых смертных. Потом он снова принялся царапать стекло, и теперь когти скрежетали по-настоящему зло, оставляя на старом стекле тонкие белесые следы.
Я нашарил тапки (левые, как всегда, закатились под кровать, правые стояли на месте), натянул халат и подошёл к окну. Заглянул через пушистое Боцманово плечо — ничего необычного: пустой двор, старый мусорный бак с откинутой крышкой, намокшая скамейка, большая лужа, в которой отражался фонарь, и чьи-то следы на асфальте — видно, дворник прошёл ещё затемно. Но Боцман вёл себя так, будто увидел привидение. Или, по крайней мере, инопланетный корабль.
— Да что с тобой, братец? — я взял кота на руки. Он не вырывался, но весь подобрался, струной, и продолжал смотреть в окно, а его уши, похожие на два маленьких локатора, напряжённо вращались, ловя неслышимые мне звуки. — Там никого. Дождь. Слякоть. Спать надо.
— Мяу, — сказал Боцман с такой интонацией, которая не допускала возражений. Мол, ты, человек, ничего не понимаешь в важных делах.
— Может, письмо? — сказал я шутя, просто чтобы что-то сказать. — Ты почтальона чуешь?
Боцман дёрнул ухом — именно тем, левым, который был чуть надорван в уличной драке в молодости — и вдруг уткнулся носом мне в подбородок. Потом громко вздохнул, как человек, который всё объяснил, а дальше думай сам.
Я пошёл на кухню. Заварил мятный чай (взял две ложки мёда вместо сахара — горло слегка першило), налил коту в блюдце тёплого молока — специально купил на рынке у тёти Зины, деревенское, жирное. Он выпил аккуратно, не торопясь, но не успокоился. Сел у входной двери, положив лапы на порожек, и замер, как статуя. Не отходил, не мяукал, даже хвостом не дёргал — просто сидел и ждал, глядя на дверь с тем терпением, какое бывает только у котов и у старых педагогов перед контрольной.
Я сел за стол, взял блокнот — толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, куда я записывал всякие мысли, рецепты и наблюдения. Написал: «Сегодня странное утро. Кот ведёт себя так, будто знает то, чего не знаю я. Будет что-то. Буду ждать. Пока — чай».
Чай остыл, я выпил его тёплым, почти холодным. Боцман не двигался. Спина прямая, уши торчком, взгляд устремлён в никуда. Я даже проверил, дышит ли он — дышал, ровно и глубоко.
Мне приснился странный сон перед этим пробуждением. Будто я снова в школе, звенит звонок, а в коридоре никого нет. Я иду вдоль шкафчиков и слышу чей-то плач. Открываю дверь класса — а там Галка, совсем девчонка, сидит за первой партой и плачет в ладошки. Я хочу подойти, но не могу сдвинуться с места. Пол становится резиновым. И голос откуда-то сверху говорит: «А ты так и не ответил, Саша». Я проснулся в холодном поту. Боцман сидел на груди и смотрел прямо в душу — так, будто видел этот сон вместе со мной. «Ты чего, старый?» — спросил я. Он лизнул меня в нос — у котов это значит «не бойся, ерунда всё». Я тогда ещё подумал: к чему бы это? Но выбросил из головы. А зря.
В восемь часов я не выдержал. Подошёл к нему, наклонился. Он даже не оглянулся — так был сосредоточен.
— Ты кого ждёшь, а? — спросил я, погладив его по голове.
Он чуть-чуть прикрыл глаза, давая понять, что моего участия достаточно, но миссия его ещё не завершена.
И тут раздался звонок. Не в дверь — телефонный. Стационарный, чёрный аппарат, который висел в коридоре на стене ещё с советских времён и звонил редко — раз в две-три недели, обычно дочка или внук. А тут — резко, требовательно, даже как-то официально.
Я подошёл, снял трубку. В ней что-то щёлкнуло, затрещало.
— Александр Николаевич? Здравствуйте. Это почтальон из восьмого отделения, Вера Петровна. У вас заказное письмо. Я сейчас в вашем дворе. Можно я поднимусь? А то тяжело мне по лестницам-то...
— Да, конечно, Вер Петровна, поднимайтесь, — сказал я. — Я открою.
Я положил трубку, посмотрел на Боцмана. Он встал медленно, с достоинством, потянулся — передними лапами вперёд, потом задом — и деловито, не спеша, направился в прихожую. Сел на половик, положил лапу на мои тапки. Теперь его поведение обрело смысл, и я почувствовал что-то вроде уважения к его таинственным кошачьим способностям.
Через минуту раздался короткий, вежливый звонок в дверь. Я открыл. Тётя Вера — маленькая, сутулая, в синем плаще и вязаной шапочке, знакомая мне уже лет двадцать — протянула конверт и потрёпанную ручку для подписи.
— Вам, Александр Николаевич. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.
— Спасибо, Вера Петровна. — Я расписался, старательно выводя буквы.
— Не за что. С утра уже три заказных, всем старикам. Видно, кто-то решил вернуться к переписке. Молодёжь-то в телефонах сидит, а мы, старые, по старинке. — Она вздохнула, поправила сумку. — Бывайте здоровы.
Она ушла, грузно ступая по лестнице. Я закрыл дверь и остался стоять в прихожей с конвертом в руках. Боцман сел у моих ног и смотрел снизу вверх с выражением «ну что я тебе говорил».
Глава 2. Конверт
Письмо было в белом, чуть пожелтевшем по краям конверте. На лицевой стороне — марка, старая, ещё с гербом Советского Союза, но не погашенная — может, филателистическая или просто отложенная с тех времён. Обратный адрес, написанный чётким, немного угловатым почерком: Псков, улица Ленина, дом 15, квартира 32. Отправитель: Галина Петровна Звягина.
Я повертел конверт в руках. Он пах старым — пылью, библиотекой, чем-то забытым. На обороте, в самом низу, была приписка, сделанная шариковой ручкой — синими выцветшими чернилами: «Саша, помните? Ваша одноклассница Галка с первой парты. Если вы ещё живы, ответьте. Очень жду».
Я перечитал эту строчку трижды. Галка. Галка Звягина. Это имя всплыло из глубин памяти, как щепка из болотной трясины — сначала неясно, а потом вдруг отчётливо, со всеми подробностями: косички, очки в тонкой оправе, ситцевое платье в горошек, запах чернил и школьной доски.
Боцман вдруг подпрыгнул, пытаясь дотянуться до конверта. Я поднял его повыше.
— Нет, — сказал я строго. — Не читает же кошка письма. Тем более чужие.
Он обиженно и очень выразительно мяукнул, развернулся и побежал на кухню, громко стуча когтями по линолеуму — демонстративно так.
Я прошёл следом, тяжело опустился на табурет, положил конверт на стол. Боцман запрыгнул на стул напротив и уставился на меня в упор — немигающий, внимательный, строгий.
— Что, тоже интересно? — спросил я.
Он медленно моргнул — это у них знак доверия и заинтересованности.
Я вскрыл конверт аккуратно, ножницами для бумаги. Внутри оказался лист бумаги в линейку — такой, какими мы пользовались в школе лет сорок назад. Или очень похожий, из старой тетради. Текст был написан от руки — крупным, округлым, чуть дрожащим почерком, с нажимом, так что на обороте проступали впадины от букв.
Я начал читать вслух — почему-то захотелось, чтобы Боцман тоже слышал.