Саша Игин – Кухня без оценок 8: Блины для прощеного воскресенья (страница 1)

Саша Игин

Кухня без оценок 8: Блины для прощеного воскресенья

Глава

Часть первая. Вечер накануне

Глава 1. Прощеное воскресенье

В тот год Прощеное воскресенье выпало на конец февраля. За окнами ещё лежал снег — не первый, подтаявший, серый от городской копоти, но кое-где на газонах ещё белели островки чистого. Однако весна уже чувствовалась: солнце светило ярче и дольше, капель звенела по утрам, а в воздухе пахло свежестью и почему-то мятой — это Галка развесила сушиться пучки, собранные прошлым летом на даче у тёти Светы.

Я сидел на кухне, перебирал гречку — ритуал, ставший такой же привычкой, как утренний чай. Боцман, развалившись на подоконнике, подставлял бока последним лучам заходящего солнца. Он был похож на маленького льва, только рыжий, пушистый и с ленивым прищуром. Я любил смотреть на него в такие минуты: казалось, кот знает какой-то великий секрет мироздания, но не спешит делиться, потому что мы, люди, всё равно не поймём.

— Саша, завтра Прощеное воскресенье, — сказала Галка, выходя из комнаты с книгой в руках. Она читала «Педагогическую поэму», которую я ей дал, и теперь ходила с ней повсюду, делая пометки карандашом на полях. Иногда я заглядывал в эти пометки — Галка умела видеть в педагогике то, что я пропускал: человеческие слабости, маленькие радости, неожиданные повороты.

— Знаю, — ответил я, не отрываясь от гречки. — Календарь я ещё помню.

— Ты просил прощения у тех, кого обидел? — она села напротив, положив книгу на стол. Её пальцы машинально гладили обложку — жест, который я давно заметил: когда Галка волновалась или о чём-то серьёзно думала, она начинала гладить то, что было под рукой.

— Я никого не обижал, — сказал я, но сам почувствовал, как что-то кольнуло внутри. Словно маленькая заноза, о которой забыл, а она вдруг напомнила о себе. Странное это чувство — когда ты уверен в своей правоте, а внутри что-то шепчет: «Неправда, неправда».

— Всех обижали, — спокойно сказала Галка. — Даже случайно. Даже не заметив. Особенно — не заметив. Обида не обязательно должна быть со скандалом. Иногда достаточно промолчать, когда надо было сказать. Или сказать, когда лучше было промолчать.

Я отодвинул миску с гречкой. Боцман открыл один глаз, посмотрел на нас и снова закрыл — он не любил серьёзных разговоров, они мешали ему дремать. Вообще кот был существом философского склада: его интересовали только еда, сон и чтобы никто не трогал его хвост. Но в важные моменты он всегда оказывался рядом.

— И у кого же мне просить прощения? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком раздражённо. — У бывших студентов? У коллег, с которыми я не виделся десять лет? У жены?

— У жены — уже поздно, — тихо сказала Галка. — Но у других — никогда не поздно. Пока мы живы, есть время.

Боцман чихнул, будто подтверждая. Я невольно улыбнулся — у кота была удивительная способность появляться именно в те моменты, когда нужна была хоть какая-то эмоциональная разрядка.

— Ты о ком? — спросил я, чувствуя, что она имеет в виду что-то конкретное.

— О тех, кто когда-то был рядом. О ком-то, кого ты забыл извинить, а он — тебя. О тех, с кем расстался не попрощавшись. О тех, кто ушёл, а ты не удержал.

Я задумался. Много ли таких? Школа, институт, кафедра, друзья, соседи. Были и ссоры, и обиды, и долгие годы молчания. Но были и просто люди, с которыми жизнь развела, и я даже не заметил, что не попрощался. Один бывший студент, с которым я поругался из-за курсовой — он хотел писать о Макаренко, а я сказал, что это банально. Он обиделся, перевёлся на заочное, и я больше его не видел. Соседка снизу, у которой умерла кошка, а я не нашёл слов утешения — просто кивнул и прошёл мимо. Старый друг детства, с которым мы перестали общаться после того, как я не пришёл на его свадьбу — у Ирины был выкидыш, и мне было не до торжеств, но я даже не объяснил причину.

— Знаешь, — сказал я после долгой паузы, — а ведь есть один человек. Мой однокурсник Володя. Мы поссорились на пятом курсе из-за какой-то ерунды — я уже забыл из-за чего. Обзывали друг друга, не разговаривали полгода. Потом институт кончился, мы разъехались. Я даже не знаю, жив ли он. А ведь когда-то мы были друзьями — вместе ходили в походы, спорили о педагогике до трёх ночи, пили портвейн на общажной крыше.

— Вот видишь, — Галка кивнула. — А ты говоришь — никого.

Я вздохнул. Боцман, почувствовав перемену в моём настроении, спрыгнул с подоконника и подошёл ко мне, требуя, чтобы его погладили. Я провёл рукой по его рыжей шерсти — тёплой, мягкой, живой.

— Завтра испечём блины, — сказал я, машинально гладя кота. — Пригласим соседей. И будем просить прощения. Всем скопом. И заодно попробуем отыскать Володю.

— Хорошая мысль, — улыбнулась Галка. — А кто придёт?

— Света и Николай Иванович. Лидия Павловна. Павел Олегович — если не на дежурстве. Может, тётя Зина с рынка — если успеет после торговли.

— А ты сам? — спросила Галка с хитринкой.

— Я сам тоже буду просить. У вас всех.

— И у Боцмана?

— И у Боцмана. За то, что иногда забываю его кормить.

Кот, услышав слово «кормить», мяукнул и побежал к своей миске — продемонстрировал, что миска, кстати, пуста. Я рассмеялся, насыпал корма, и Боцман немедленно приступил к трапезе с видом человека, который терпел этот произвол целую вечность.

— Слушай, — сказал я, глядя, как кот ест. — А как ты думаешь, прощение — это только слова? Или что-то большее?

Галка задумалась. Она умела молчать так, что молчание становилось частью разговора.

— Наверное, слова — это начало, — ответила она наконец. — Как дверь. Ты можешь стоять перед дверью сколько угодно, но пока не скажешь «прости», не войдёшь внутрь. А внутри — уже другое. Облегчение. Или не облегчение, а чувство, что ты сделал то, что должен был.

— А если человек не простит в ответ?

— Тогда ты прощаешь его за то, что он не простил. И отпускаешь. Прощение ведь — это не сделка. Ты не меняешь «прости» на «прощаю». Ты просто... снимаешь груз со своей души. Даже если другой не хочет снимать свой.

Я кивнул. В её словах была та простота, которая всегда меня поражала в Галке — она не философствовала, не строила сложных теорий. Она просто жила и видела то, что другие не замечали.

Боцман тем временем закончил есть, умылся и запрыгнул ко мне на колени — тяжёлый, тёплый, урчащий, как трактор. Я гладил его и думал о Володе, о Свете, о Лидии Павловне, о всех, кому я должен был сказать что-то много лет назад.

— Галка, — сказал я. — А ты? У тебя есть кто-то, у кого ты хочешь попросить прощения?

Она надолго замолчала — так надолго, что я уже пожалел о вопросе. Боцман засопел у меня на коленях. За окном совсем стемнело, фонарь за окном зажёгся и отбрасывал на потолок жёлтые блики.

— Есть, — сказала она наконец. — Дочь.

Мы не говорили о её дочери. Знал только, что они не общаются много лет. Галка упоминала о ней редко и всегда с такой болью, что я переставал спрашивать. Но сейчас она сама начала.

— Я обидела её, когда вышла замуж во второй раз. Ей было шестнадцать, она только начала взрослеть, и ей казалось, что я предаю память отца. А он... он умер за два года до этого. И я, может быть, слишком быстро вышла замуж. Но мне было страшно одной, понимаешь? Я не умела быть одна.

Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то услышит. Боцман поднял голову, посмотрел на Галку своими зелёными глазами и снова уткнулся носом мне в живот.

— А дочь не приняла. Она сказала: «Ты выбираешь его вместо меня». И это было неправдой, но она так чувствовала. Я пыталась объяснить, но чем больше объясняла, тем сильнее она закрывалась. Потом муж умер — сердце, скоропостижно. И дочь сказала: «Вот видишь, бог наказал». Я тогда... я сказала ей такие слова... — Галка замолчала, сглотнула. — Я сказала, что она никогда не умела любить. Что она эгоистка. Что она не была настоящей дочерью.

— Галка...

— Нет, дай договорить. Я тогда была злая, Саша. Очень злая. Я потеряла второго мужа, я чувствовала себя брошенной, и дочь оказалась рядом, чтобы я могла выплеснуть на неё эту злость. Она ушла и больше не вернулась. Пять лет мы не разговариваем. Я писала — она не отвечала. Я звонила — она бросала трубку.

— А ты пробовала просить прощения?

— Пробовала. В письмах. Но, наверное, не так. Не искренне. Не так, чтобы она поверила.

Она вытерла глаза — незаметно, быстрым движением, будто хотела, чтобы я не заметил. Но я заметил.

— Завтра напишешь новое письмо, — сказал я. — Напишешь, как есть. И отправишь.

— Думаешь, поможет?

— Не знаю. Но попробовать стоит.

Боцман вдруг зевнул, потянулся и спрыгнул с моих колен. Подошёл к Галке, потёрся о её ноги, потом запрыгнул к ней на колени и устроился — свернулся клубком, положив голову на её руку.

— Смотри, — сказал я. — Он тебя утешает.

Галка погладила кота.

— Он хороший. Спасибо ему.

Мы сидели на кухне, слушали, как за окном шуршит по стеклу сухой снег, и молчали. В этом молчании было что-то правильное — то, что не нужно слов.

Глава 2. Ночные мысли

Я долго не мог заснуть в ту ночь. Лежал на спине, смотрел на потолок, на трещину в виде буквы «Г», которая теперь казалась мне не буквой, а прищуренным глазом, наблюдающим за мной. Боцман устроился у меня в ногах и сопел — иногда он вздыхал во сне, и тогда я думал, что коту, наверное, тоже снятся сны. Может быть, о мышах. Или о рыбе. Или о тех далёких временах, когда он был котёнком и жил в подвале, пока я не забрал его оттуда промёрзшего и голодного.