Саша Игин – Кухня без оценок 14: Компот для тёщи (страница 2)

— Со мной? — я даже растерялся и провёл рукой по щеке, проверяя, не зарос ли я слишком сильно. (Зарос, конечно. Я брился раз в три дня, потому что Галке нравилось, когда я немного небритый — так я, по её словам, «выгляжу как настоящий профессор из старых фильмов».) — Я же ей никто. В юридическом смысле. Да и в человеческом — чужой дядя из другого города. Я не отец, не дедушка, даже не родственник. Я — муж её матери, которого она никогда не видела.

— Ты никто, — согласилась Галка, и в её голосе зазвучала та мягкая настойчивость, которую я так любил. — Ты просто Саша. Но она хочет увидеть, как мы живём, кто этот кот, о котором я ей рассказывала (она, кстати, не верила, что Боцман ест блины, сказала — «мама, ты выдумываешь»). И того птица, которого ты завёл на старости лет и назвал Профессором. Она сказала: «Мама, ты описываешь свой дом как музей уюта. Я хочу это увидеть».

Боцман, услышав слово «кот», заявился на кухню — он всегда появлялся, когда речь заходила о нём, будто понимал человеческую речь (а может, и правда понимал). Он запрыгнул на свободный табурет и уселся, как будто его уже приглашали знакомиться с гостями — важно, с выпрямленной спиной и поджатыми передними лапами. Он свысока посмотрел на меня, потом на Галку, потом перевёл взгляд на клетку с Профессором. Птица в ответ не издала ни звука — вот что значит кошачье давление. Даже пернатый профессор знал, когда лучше помолчать.

— Когда приезжают? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла и — честно признаюсь — лёгкой тревоги. Тепла — потому что Галка наконец-то увидит дочь. Тревоги — потому что меня, чужого человека, будут оценивать. Не как преподавателя на экзамене, а как… как кого? Отчима? Соседа по жизни? Я не знал, какую роль играю в этой пьесе.

— Через неделю. В субботу утром. Поездом. Я посмотрела расписание — прибывает в 9:15. — Галка назвала дату и время так, будто речь шла о научной конференции — чётко, без лишних эмоций. Но я видел, как она нервно теребит край скатерти.

Я вздохнул. Не от тяжести — от предчувствия хлопот. Хороших, приятных, но хлопот.

— Тогда надо готовиться. Компот варить.

— Компот? — Галка удивилась, и на лице её появилось выражение, которое бывает, когда человек слышит что-то неожиданное, но сразу понимает — в этом что-то есть. — Компот? Ты предлагаешь варить компот для встречи дочери, которую я не видела пять лет, а она приезжает с мужем и двумя маленькими детьми? Не шампанское, не торт, не что-то праздничное, а компот?

— Да. Компот. Для тёщи.

— Для меня? — она не поняла. Брови её сошлись к переносице, но в глазах уже загорался огонёк — тот самый, который появлялся, когда она чувствовала подвох, но не могла угадать, в чём он.

— Для тебя, — подтвердил я. — Но для дочери тоже. И для внуков. Дети любят компот. Он сладкий, тёплый, успокаивает. И взрослым напоминает детство — бабушкин погреб, банки с закатками, долгие вечера, когда не надо было никуда спешить. Это хорошее начало для знакомства. Не напыщенное, не вычурное. Простое, как ложка. Как дружеское рукопожатие через стол.

Галка посмотрела на меня долгим взглядом. Тем самым, который она иногда бросала на свои старые фотографии — изучающим, тёплым, с намёком на улыбку. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась у неё, когда она понимала, что я прав, но не хотела этого признавать сразу. Которая говорила: «Ты опять меня переиграл, старый педагог».

— Ты чудак, Саша. Настоящий чудак. Но я тебя за это люблю.

Боцман, словно поняв, что разговор перешёл в спокойное русло, фыркнул — коротко, по-деловому — и спрыгнул с табурета. Он подошёл к клетке Профессора, сел под ней и уставился вверх. Птица, оценив кошачье присутствие, издала короткую трель — я бы сказал, одобрительную. Так профессор кивает способному студенту, который сдал экзамен без шпаргалки.

— Одобряют, — сказал я, кивая на них. — Значит, план верный.

Галка рассмеялась — тем смехом, который я слышал всё реже последние годы, который звучал как воспоминание о молодости. И я подумал: а ведь ради этого и стоит жить. Ради того, чтобы твоя женщина смеялась утром, когда за окном только-только встаёт солнце.

— Ладно, — сказала она, вытирая глаза краем фартука. — Компот так компот. Но с мятой. И с корицей. Как ты умеешь.

— Как я умею, — кивнул я.

И начал мысленно перебирать рецепт, который варил ещё тогда, когда сам был молодым зятем и пытался понравиться тёще. Но об этом — в следующей главе.

За окном вставало солнце, Профессор запел снова, но уже тише — почти нежно. Боцман лёг под клеткой, положил голову на лапы и закрыл глаза. Галка встала, подошла ко мне, поцеловала в макушку — пахнущую сном и мятным чаем — и сказала:

— Спасибо, что не испугался.

— Чего бояться? — спросил я. — Детей? Компота? Того, что меня не примут? Я педагог. Я привык, что меня сначала не любят, а потом привыкают.

— Оптимист, — усмехнулась она.

— Реалист, — поправил я. — Который верит в лучшее.

И пошёл доставать кастрюлю для компота.

Глава 2. Вспоминаю себя-зятя

После того как Галка ушла доваривать кашу (она всё-таки решила сварить овсянку на сливках, потому что «утро должно быть тёплым, даже если на душе тревожно»), я остался на кухне один. Боцман, утомлённый утренней философией, перебрался на подоконник и грелся в полосе апрельского солнца, жмурясь и изредка поводя ухом — ловил воробьиный щебет. Профессор, напротив, оживился и теперь перелетал с жёрдочки на жёрдочку, время от времени издавая короткие вопросительные трели — мол, а где зрители? А когда концерт? А почему тихо?

Я встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом — апрель во всей своей лучезарной и одновременно слякотной красе. Почки на берёзах набухли, готовые лопнуть в любую минуту, воробьи орали на всю улицу, словно сдавали экзамен по сольфеджио без права на пересдачу. Профессор к ним присоединился, но уже тише — почувствовал, что я в раздумьях, и решил не мешать. Он вообще был чуткой птицей. Для щегла, разумеется.

— Знаешь, — сказал я, не оборачиваясь, хотя обращался к Галке, но она была в спальне, перебирала постельное бельё (для гостей нужны свежие простыни, это святое). — А ведь я когда-то сам был зятем. Тридцать лет назад. Даже больше — тридцать два, если быть точным. Иосиф Бродский где-то писал, что точность — это вежливость королей. Но я не король, я педагог. А педагоги обязаны быть точными в датах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.