Саша Игин – Кухня без оценок 14: Компот для тёщи (страница 1)

Саша Игин

Кухня без оценок 14: Компот для тёщи

Часть первая. Звонок из Пскова

Глава 1. Утро

В тот апрельский день я проснулся от того, что Профессор решил устроить концерт, с правом на внеочередное исполнение. Щегол заливался на все лады, выводил такие сложные, витиеватые трели, что даже Боцман, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и недовольно мяукнул — тем особенным, горловым «мрряу», которое означало: «Я кот, я сплю до девяти, а ты, пернатый, нарушаешь конституцию». Кот не любил, когда его будили раньше времени. Особенно если это делала птица, с которой он много лет назад заключил хрупкое, вечно балансирующее на грани войны перемирие.

— Тише, Профессор, — прохрипел я спросонья, натягивая одеяло на голову. — Ещё шесть утра. Дайте поспать старику.

Щегол затих ровно на секунду — я даже успел подумать, что он сжалился или, может быть, набрался культурных манер. Но нет. Он просто набрал воздуха в зоб. И выдал такую трель, что Боцман подскочил как ошпаренный, выпустил когти (впившись ими в пододеяльник, который я потом неделю зашивал) и недовольно зашипел в сторону клетки. Шипение было долгим, многообещающим, со старыми кошачьими интонациями — мол, я тебя запомнил, пернатый.

Птица крутила головой на сто восемьдесят градусов — что в полусвете выглядело жутковато, как в фильме ужасов про кукольный театр. Она нахохливалась, потом расправляла пёрышки, чистила клюв о жёрдочку и снова заливалась — с ещё большим энтузиазмом, будто решила побить личный рекорд по децибелам. Казалось, ей было совершенно всё равно на мои просьбы, на кошачье недовольство и даже на то, что за окном только-только серело. Воробьи на берёзе ещё молчали — значит, Профессор решил устроить сольный концерт, с правом на внеочередное исполнение.

Весна, гормоны, брачный сезон — я понимал. Я и сам когда-то в молодости вскакивал ни свет, ни заря, правда, не пением занимался, а бежал на первую лекцию, проверять домашние задания у заочников. Но понимание не отменяло желания поспать ещё хотя бы полчаса. Я повернулся на другой бок, накрыл голову подушкой — и тут же услышал, как Галка возится на кухне. Она всегда вставала раньше меня, ещё с тех пор, как работала в школе — сорок лет привычка брала своё. Даже на пенсии она не могла валяться в постели позже семи. «Время — это единственное, что нельзя купить или вернуть», — говаривала она, и я с ней соглашался, но только после восьми утра.

— Не спится? — крикнул я с кровати, понимая, что сон уже ушёл безвозвратно.

— Не шуми, — ответила Галка из кухни. — Чайник вскипел. Вставай, Саша. Солнце встаёт, птица поёт — грех спать.

— Это не птица поёт, это Профессор с ума сошёл. Ему бы лекцию прочитать в университете, а он тут соловьём разливается.

— А ты ему лекцию прочитай. Воспитай. Ты же педагог.

Я вздохнул. В этом аргументе она была непобедима.

Я накинул халат — старый, махровый, с оторванной пуговицей, которую я всё никак не пришью, потому что Галка говорит, что это «придаёт ему особый шарм». Надел тапки — те самые, шерстяные, дочкины, которые она связала мне прошлым Рождеством, и которые пахнут домашним уютом и немного кошачьей мятой (потому что Боцман иногда спит в них, когда считает, что я их заслужил). Прошлёпал на кухню.

Галка стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. В воздухе пахло мятным чаем, свежим хлебом (она испекла его ещё в пять утра — без дрожжей, на закваске, по старинному рецепту) и чем-то сладким — может быть, ванилью, а может, яблочным повидлом, которое она достала с дальней полки. Светильник над столом горел мягким жёлтым светом, и лучи апрельского солнца уже пробивались сквозь занавески — те самые, в мелкий цветочек, которые мы купили на рынке у тёти Веры два года назад и до сих пор не могли нарадоваться.

— Галка, чего он сегодня? — спросил я, садясь за стол и потирая слипающиеся глаза. — Обычно он начинает в шесть тридцать, а сегодня — без пятнадцати шесть. Он что, перевёл часы?

— Весна, — ответила она, улыбаясь той особенной улыбкой, которая появлялась у неё только по утрам — когда она ещё не успела загрузиться повседневными заботами. — Птицы поют. Солнце встаёт раньше, и они этому радуются. Ты бы тоже радовался. Жизнь, знаешь ли, короткая. Каждое утро — подарок.

— Он не птица, он профессор. Ему положено читать лекции, а не серенады по утрам в шестом часу. Я на кафедре таких студентов отчислял за неуважение к тишине. У нас было правило: до восьми утра — зона молчания. Нарушителей — на пересдачу.

Профессор, услышав своё имя, издал особенно громкое «чиу-чиу-чиу-пу-пу-уууу» и принялся чистить пёрышки, как будто ничего особенного не произошло. Будто не он только что устроил концерт, а кто-то другой. Делал он это с таким видом, что я невольно вспомнил своих старых студентов, которые перед экзаменом изображали невероятную занятость, хотя на самом деле просто тянули время.

Педагогическое отступление № 0: о том, почему учителя всегда встают рано

Я задумался об этом, глядя, как Галка разливает чай. Знаете, есть стереотип, что учителя — это люди, которые привыкли вставать рано потому, что школа начинается в восемь. Но это не вся правда. Настоящий учитель, тот, который остаётся учителем даже после выхода на пенсию, просыпается рано, потому что его будит… беспокойство. Мысль о тех, кого ты забыл научить чему-то важному. О лекции, которую можно было прочитать лучше. О том, что мир меняется, а ты — нет. Вот и я проснулся в шесть утра не только из-за Профессора. Во мне жила старая, въевшаяся привычка: подумать о делах прежде, чем они начнутся.

Но сейчас дел было немного. Если не считать визита, о котором я ещё не знал.

Боцман, окончательно проснувшись, слез с кровати, потянулся так, что хрустнули кости, выпустил когти — проверил, заточены ли — и неторопливо, с большим кошачьим достоинством, прошлёпал на кухню. Он уселся у своей миски, которая стояла в углу на старой газете (я всё собирался купить специальный коврик, но руки не доходили), и уставился на меня жёлтыми глазами — мол, ты знаешь, что делать. Требование завтрака было прочитано без слов. В этом Боцман был мастером: он умел смотреть так, что я чувствовал себя нашкодившим студентом, который забыл принести зачётку.

Я вздохнул, налил в миску молока (треть на треть с водой, как велел ветеринар — у кота почки слабые), добавил щепотку витаминов и поставил на пол. Боцман примирительно замурлыкал — низко, с вибрацией, так что задрожал пол — и принялся за завтрак. Профессор наконец-то затих и принялся клевать просо, время от времени поглядывая на кота с высоты своей клетки — мол, я выше, я в безопасности.

Я сел за стол. Галка поставила передо мной чашку мятного чая, блюдце с мёдом (липовым, прошлогодним) и тарелку с горячим хлебом, намазанным тонким слоем сливочного масла. Я отломил кусочек, отправил в рот, запил чаем. Тепло разлилось по телу, и утренняя ворчливость начала понемногу отступать.

— Саша, у меня к тебе разговор, — сказала Галка серьёзно. Она отодвинула кастрюлю, выключила газ и села напротив. Руки её — те самые, которые столько лет держали указку и проверяли тетради — теперь лежали на столе спокойно, но я заметил, как она сжимает край скатерти. Это была старая привычка: когда волновалась, она хваталась за что-нибудь тканевое.

— Я что-то сделал не так? — пошутил я, стараясь разрядить обстановку. — Пересолил вчерашний суп? Или опять забыл закрыть дверцу шкафа, и Боцман стащил колбасу? (Он, кстати, действительно стащил — вчера вечером, пока я смотрел новости. Я нашёл обёртку под диваном, но решил промолчать.)

— Ты всегда всё делаешь так, как надо. Но дело не в этом. — Галка помолчала, погладила скатерть пальцами. — Лена звонила вчера вечером, когда ты уже спал. Из Пскова.

Я отставил чашку. Лена. Дочь Галки. Та самая Лена, с которой они не разговаривали пять лет. Та самая, которая, по рассказам, была копией Галки в молодости — такая же светловолосая, с таким же упрямым подбородком и с теми же серьёзными, чуть настороженными глазами.

— Дочь? — переспросил я, хотя прекрасно расслышал. — Та самая, с которой вы пять лет не разговаривали?

— Да. Та самая. — Галка вздохнула, и я заметил, как дрогнули её губы. — Она сказала, что хочет приехать. С мужем и детьми. На целую неделю. В субботу утром.

— Это же замечательно! — я искренне обрадовался и даже хлопнул ладонью по столу. Боцман вздрогнул, поднял голову от миски и неодобрительно покосился — он не любил резких звуков, особенно когда ел. — Ты же её пять лет не видела. Пять лет — это много. Это не год и не два. Это целая вечность, когда дети вырастают, внуки появляются, а ты всё ждёшь звонка.

— Пять, — кивнула Галка. Она смотрела в окно, на берёзу за стеклом, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — С тех пор как мы с тобой… ну, с тех пор, как я переехала. Она тогда сказала: «Мама, ты бросаешь меня ради чужого дяди». Я пыталась объяснить, что ты не чужой, что мы просто… одни, вместе, на старости лет. Что каждый человек имеет право на счастье, даже если ему за шестьдесят. Она не поняла. И замолчала.

— Она обижена? — спросил я осторожно.

— Нет. Не думаю. — Галка покачала головой. — Я знаю Лену. Она не умеет долго злиться. Но дистанция была. Мы не ссорились, мы просто… перестали говорить. Поздравления по СМС на Новый год и день рождения — вот и всё общение. Она вышла замуж, родила детей, и я узнавала об этом из редких сообщений. А теперь говорит: «Мама, я хочу познакомиться с твоим новым… с твоим Сашей». Она сказала именно так — «с твоим Сашей». Без всяких «отчим» или «муж». Просто — Саша.