Саша Игин – Кристаллический ангел Большой Дмитровки (страница 1)
Саша Игин
Кристаллический ангел Большой Дмитровки
Его улыбка, чудный взгляд,
Вливали в душу хладный яд.
А. С. Пушкин
Пролог. Теорема о хрупком создании
В центре Москвы, по улице Большая Дмитровка, двигалось очень хрупкое и нежное, при этом не зависящее ни от веса, ни от размера одежды, создание.
Это было некорректное с точки зрения классической физики явление. Обычно хрупкость и нежность масштабируются вместе с массой и объёмом тела: чем больше объект, тем выше его структурная уязвимость — так устроены планеты, здания, бюрократические системы. Но здесь наблюдался парадокс: нежность существовала в чистом виде, как поле, не требующее носителя. Аннушка Киреева — а это была она — представляла собой локализованную флуктуацию эмоциональной материи, плотность которой не подчинялась законам Ньютона.
Она несколько минут тому назад вдрызг разругалась со своим любовником Васо Ломтатидзе, с которым встречалась два года. За эти две минуты ссоры выделилось энергии достаточно, чтобы запитать малый спальный район в течение недели — если бы удалось преобразовать психоакустические волны в электричество. Не удалось.
И теперь Аннушка шла по мокреющему асфальту, а мир вокруг неё начинал вести себя странно.
Фаза первая. Оптика разрыва
§1. Паттерны незрелого яблока
Пальто кислого цвета незрелого яблока — оттенок, который в спектрофотометрии соответствует длине волны 555 нанометров с примесью синего сдвига, вызванного дефектами формирования хлорофилла. Шейный платок и перчатки желто-зелёного тона летнего пляжа на лесном озере — эти предметы одежды светились на ней, будто пронизаны солнцем.
Но солнца не было. Была серая московская хмарь, на которую Анна накладывала свои собственные квантовые свойства. Её дед-хирург, профессор Киреев, в такие моменты говорил: «Ты, внученька, не одежду носишь, а цветовую температуру души». И он был прав клинически — у Аннушки редкостная способность менять альбедо окружающих предметов в радиусе трёх метров. Научного объяснения этому феномену не существует, разве что очень дорогие гипотезы из области когнитивной физики, где наблюдатель влияет на реальность на макроуровне без квантового опосредования.
Вся эта палитра цветов в одежде плавно перетекала из одного в другой, как градиент в атмосфере экзопланеты, где закат длится три земных месяца. Заканчивалось всё светлым пятном высветленных природой золотистых прядей и кончиков волос, выгоревших до желтизны. Волосы завидного цвета, который другим женщинам достаётся ценой месячной зарплаты и часами, просиженными у парикмахера — а у Анны это был результат мутации в гене MC1R, той самой, что даёт рыжину, но в комбинации с двумя рецессивными аллелями на шестом хромосомном локусе.
Первое, что бросалось в глаза — цвет кожи. Почти прозрачная, очень светлая, как будто светящаяся изнутри, кожа как у вампира. Вамперология здесь ни при чём. Это был результат редчайшего сочетания альбинизма без потери пигментации — так называемый «эффект обратной матовости», при котором дермальные слои пропускают около 40% падающего света, создавая иллюзию внутреннего свечения. Её дед, профессор, потомственный хирург Боткинской больницы, Киреев, замечал с любовью: «У тебя, Аннушка, кожа цвета слоновой кости».
Легкий, выступивший румянец розовато-персикового отлива на веснушечном лице говорил о взволнованном состоянии девушки. Случайный прохожий, заглянувший под капюшон в её светлые глаза, выделенные омарово-красным цветом (последствия аллергической реакции на некачественную тушь, купленную в переходе), увидел бы в них отражавшееся голубое небо, зелёное дно моря или золотистый цвет заката. На самом деле глаза Анны Киреевой работали как многоканальный спектрометр: они не отражали цвета — они их генерировали.
Меж тем, когда Анна вышла от Васо из гостиницы «Пламенная Колхида», где её приземистый и толстый кавалер трудился заведующим, было сумрачно, серо и пасмурно. Собирался дождь. Ветер гонял облака по небу.
§2. Метеорология одиночества
Недолго. Не прошло и секунды, как небо затянуто тучами, пошёл дождь. При этом дождевые облака расположились в форме, очень напоминающей огромную птицу или парящего в небе ангела. Это был не галлюцинаторный эпизод — гидрометеорологический феномен, известный как «сбор облаков», когда фронтальные завихрения создаёт устойчивые фигуры, видимые с Земли под определённым углом. Но видимая именно в этот момент и именно Анной фигура на 99% совпадала с иконографическим каноном архангела Михаила в византийской традиции — вплоть до наклона крыльев.
Вероятность такого совпадения — одна на триста миллионов семьсот тысяч. Примерно как угадать номер лотерейного билета дважды подряд, выиграв джек-пот в первом туре.
– Весенний ангел мокнет под дождём! — Анна рассмеялась. — Некрасиво волочит растрёпанные крылья? Чуда сегодня мы не дождёмся. Кому расскажи, что весенний ангел вдруг не смог взлететь — не поверят. Но и куда ты теперь бредёшь один, не замечая людей, бедолага? Ну, чисто растрёпанный воробей! Заходи ко мне на чашку чая, вместе погрустим.
Она сказала это вслух. Облаку. Фигуре из водяного пара, которая через три минуты рассеется под воздействием температурной инверсии. Это был первый симптом — разговор с метеорологическим явлением как с живым существом. В психиатрии это называется «антропоморфирующий бред первого ранга» по шкале Шнайдера. Но в данном конкретном случае бредом это не было.
Потому что облако ответило.
Не словом. Не звуком. Оно изменило форму — крылья ангела дрогнули и сложились, как у пикирующего стрижа. А потом облако-ангел пропустило через себя солнечный луч — хотя солнца не было и в проекции не ожидалось. Луч прошёл точно в зрачок левого глаза Анны, и в этом луче проявилось нечто похожее на сигнатуру аминокислотного кода.
Но Анна этого уже не видела. Она шла домой, на Большую Дмитровку, в свою однокомнатную квартиру на четвёртом этаже, разговаривая сама с собой.
§3. Телефонный крик из Поти
Когда Анна скинула с себя верхнюю одежду, в прихожей зазвонил телефон. Старый дисковый аппарат, купленный ещё в 1987 году и никогда не ломавшийся — последний оплот аналоговой эпохи в цифровом мире. Трубка рыдала голосом Васо. Не говорила — именно рыдала. Это было низкочастотное модулированное колебание с частотой около 40 герц, которое человеческое ухо интерпретирует как плач, независимо от лингвистического содержания.
— Аннушка, вернись, я больше не буду, — выдавливал Васо Ломтатидзе, заведующий гостиницей «Пламенная Колхида», человек с массой тела 118 килограммов и плотностью костной ткани 1,2 г/см³, что далеко от нормы. — Ты же знаешь, ты моя единственная в Москве, как река Риони в горах...
— Ты, Васо, как чурчхела, — ответила Анна, прежде чем отключить аппарат. — Тоже вроде сладкий, а внутри сплошная резина.
Отключив аппарат, Анна направилась на кухню. Сделала четыре шага по коридору. В квартире было двадцать три квадратных метра общей площади — в таких масштабах каждый шаг имеет топологический смысл. Третий шаг был обычным, четвёртый шаг стал последним шагом по известной ей реальности.
§4. Кухня-трансформер
Войдя, оцепенев, замерла.
Круглый заварочный чайник, накрытый цветастым полотенцем, и две чайные чашки, из которых вился дымок, стояли в центре стола. Это само по себе было странно: Анна жила одна, и никто, кроме неё и изредка деда, не имел ключей. Но Васо имел дубликат — две недели назад она дала ему ключ, чтобы приносил продукты, когда у неё был грипп. Ключ она забрала вчера. Или не забрала? Воспоминание распадалось на куски, как старый фотоснимок в кислоте.
За столом, в окружении невиданных цветов (ботанический анализ позже установил: горечавка крупноцветковая, эдельвейс сибирский и три неизвестных науке вида, условно названные Gentiana annushkae, Leontopodium vasoensis и Cryptobotris moscoviticus), трагически сцепив руки, сидел странный юноша. Во рту у него, словно зубочистка, торчала большая кубинская сигара (марка «Cohiba Behike BHK 56», стоимостью 650 долларов США за штуку — что для Москвы девяностых было годовой зарплатой лаборанта).
Сразу понять — кто он? откуда? — было невозможно. Его безрадостный и печальный взгляд, пронзая старый кухонный гарнитур, упирался где-то в районе плинтуса. За спиной, на стене, вместо обоев с абстрактными мотивами, поклеенных там со времён царя Гороха, высилась величественная гряда Гурийских гор, своими верхушками утопающая в серовато-белой вате кучевых облаков. Топологический сдвиг: стена стала окном, окно стало панорамой, панорама стала порталом в топографию Грузии — район Гурии, междуречье Супсы и Натанеби, где родился Васо Ломтатидзе.
Тело юноши, в алом закате, было словно соткано из кристаллических граней. Анализ: не биологическая ткань, а квазикристаллическая решетка с ромбической сингонией, показатель преломления 2.4, дисперсия 0.07 — характеристики, приближающиеся к алмазу, но с идеальной направленностью граней по осям симметрии человеческой фигуры. Это делало его похожим на героя витража или панно, нарисованного художником с помощью плоских мазков, выполненных мастихином.
Анне он напомнил «Демона» Врубеля. Не репродукцию, не память — сам оригинал, который она видела в Третьяковке в возрасте семи лет, когда дед-хирург взял её на выставку, объясняя строение мышц на картине «Пан»: «Смотри, внученька, как написаны трапецивидные и ромбовидные мышцы спины — художник анатомию знал не хуже патологоанатома». Тот Демон был сине-лиловый, сломленный, прекрасный. Этот был кристаллический, прозрачный, и в нём не было сломленности — в нём была пустота, структурированная с математической точностью.