Саша Игин – Коптевский дедуктор 4: Дело о молчаливых старушках (страница 1)
Саша Игин
Коптевский дедуктор 4: Дело о молчаливых старушках
Глава
Глава 1, в которой бабушка листает театральный альбом, а внук привозит полынную настойку
Суббота в Коптево пахла мандаринами. Декабрь вступил в свои права, и двор напоминал декорацию к старому советскому фильму: заснеженные скамейки, ёлка у подъезда (ещё без игрушек, но уже поставленная, с редкими лампочками, которые ещё не включили), редкие прохожие в пуховиках и варежках, которые спешили по своим делам. Илья Ветров припарковался на привычном месте — между старой «Волгой» и пустым местом, где раньше стоял дырявый «Москвич». «Волга» была покрыта толстым слоем снега, будто её не трогали с прошлой субботы, а может, и дольше. Илья подумал, что неплохо бы соседям напомнить про уборку снега, но потом решил не лезть — в Коптево каждый сам за себя.
В багажнике лежали продукты — обычный набор: творог, сметана, кефир, пряники «Тульские», банка чёрной икры к празднику, а также странный свёрток — три стеклянные бутылки с мутноватой жидкостью, которые Анна Павловна просила привезти из Зареченска. «Там, на рынке, одна бабушка продаёт полынную настойку, — сказала она по телефону вчера вечером. — Для суставов. Саркопения моя не лечится, но хоть боль утихает. Я слышала, у неё хорошая, на травах, без химии. Найди её, пожалуйста. Она торгует у входа, рядом с молочницей». Илья нашёл ту бабушку — сухонькую, в платке, с руками в трещинах — купил три бутылки и теперь нёс их вверх по лестнице, стараясь не звякать.
Лифт снова не работал — сегодня причиной была не профилактика, а сгоревший мотор, как сообщило объявление на двери. Илья вздохнул и начал подъём. Тридцать девять ступенек стали испытанием, особенно с тяжёлой сумкой в одной руке и пакетом с бутылками в другой. На втором этаже он встретил деда Гришу с радиоприёмником, который шёл курить на улицу.
— Здорово, Илья, — сказал дед Гриша, прикуривая прямо на лестнице, хотя это было запрещено. — Опять к бабушке? Смотри, не надышишься тут. У нас в подъезде опять кто-то кошек кормит на площадке, воняет.
— Здравствуйте, Григорий Степанович, — ответил Илья, обходя лужицу неизвестного происхождения. — А вы не знаете, тётя Паша, что на втором этаже живёт, — она вроде бы умерла? Её квартира пустует?
— Пустует, — кивнул дед Гриша, выпуская клуб дыма. — Дочь её, Татьяна, бывает иногда, но не живёт. Говорят, вещи разбирает. А что?
— Да так, интересуюсь. — Илья не стал вдаваться в подробности и продолжил подъём.
Дверь в квартиру Анны Павловны была приоткрыта — бабушка, видимо, ждала его и заранее откинула защёлку. Он толкнул дверь и вошёл. В прихожей пахло хвоей — маленькая искусственная ёлочка стояла на тумбочке, украшенная старыми стеклянными игрушками, которые помнили ещё бабушкину молодость. Анна Павловна стояла в дверях кухни, в тёплом шерстяном халате, который сама связала несколько лет назад, с палочкой в правой руке и с новым блеском в глазах. Она была гладко причёсана, и на шее висели янтарные бусы — к празднику, наверное.
— Заходи, заходи, — сказала она, принимая свёрток с бутылками. — Ой, спасибо, внук! Три бутылки — это на всю зиму хватит. Я теперь буду мазать колени, и, может быть, перестану кряхтеть как старый паркет. А то соседи снизу жалуются, что у них люстра ходуном ходит от моих стонов.
— Бабуль, ты у нас не паркет, а историческая реликвия, — улыбнулся Илья, чмокая её в щёку. — И стонет у тебя не паркет, а саркопения. Но настойка, говорят, помогает. Та бабушка на рынке клялась, что её муж три года на ней продержался, хотя артрит был страшный.
Елена Николаевна уже сидела на кухне, на своём обычном месте — у окна, откуда виден двор и жасминовый куст под снегом. Она была в нарядном свитере цвета горчицы и перелистывала какой-то старый альбом в коленкоровом переплёте, с потёртыми уголками. На столе уже стояли чашки, чайник с кипятком, вазочка с вареньем из чёрной смородины и тарелка с ватрушками — бабушка напекла с утра.
— Что за альбом? — спросил Илья, разуваясь и проходя на кухню. — Ты уже час его листаешь, мам?
— Это театральный, — ответила Елена Николаевна, поднимая голову и поправляя очки. — Бабушка нашла его на днях в кладовке, в старом чемодане, который мы не открывали лет десять. Фотографии актёров 1930–1950-х годов. Наша соседка снизу, тётя Паша — царство ей небесное — когда умирала, завещала его мне. А я положила и забыла. А сегодня разбирала шкафы, нашла. Смотри, какие лица!
Илья заглянул в альбом. Чёрно-белые снимки, пожелтевшие от времени, с загнутыми уголками. Женщины в пышных платьях с кринолинами, мужчины в смокингах и бабочках, сцены из спектаклей — «Гроза», «Вишнёвый сад», «Чайка». Были и групповые фото у театрального автобуса, и снимки на фоне старого здания с колоннами. На некоторых оборотах были надписи фиолетовыми чернилами, выцветшими до бледно-сиреневого: «Лена, 1948, роль Наташи», «Дом отдыха ветеранов сцены, 1956», «Гастроли в Свердловске, 1953». Илья заметил, что одна фотография отмечена красным карандашом — аккуратный кружок вокруг лица старушки с добрыми, чуть прищуренными глазами, в кружевном воротничке.
— Кто это? — спросил он, показывая пальцем.
— Зоя Ивановна Дубровина, — сказала бабушка, разливая чай по кружкам. — Великая актриса нашего областного театра. Она играла почти все главные роли в пятидесятых — семидесятых. Я помню, как ходила на неё в «Бесприданницу» — это было что-то невероятное. Зал рыдал. Она умерла в прошлом году в доме ветеранов сцены, там, в Подмосковье. И её смерть, говорят, была странной. Но это уже не к нам, а к тебе.
Илья насторожился. Он поставил кружку и посмотрел на бабушку в упор.
— К нам? В смысле, в полицию?
— В смысле, к следователям. — Анна Павловна пододвинула к нему тарелку с ватрушками, положила самую большую. — Я вчера разговаривала с дочерью Зои Ивановны, она живёт в нашем доме, на втором этаже. Знаешь, такая тихая женщина, Татьяна Петровна. Она редко выходит из квартиры, всё по врачам. У неё больное сердце, и муж бросил давно. Так вот, она сказала, что мать была здорова, ходила сама, даже зарядку делала по утрам. А умерла скоропостижно, за одну ночь. И перед смертью говорила: «Они меня убьют, Таня, за то, что я знаю». А врачи сказали — сердечная недостаточность. Но Татьяна Петровна не верит. У Зои Ивановны никогда не было проблем с сердцем, давление всегда 120 на 80, как у космонавта.
— Хочешь, чтобы я проверил? — спросил Илья, откусывая ватрушку.
— Хочу, — кивнула бабушка. — Только аккуратно. Это не твой Зареченск, это Московская область, другой следственный отдел. Но ты можешь сделать запрос, поговорить с участковым, который обслуживает дом ветеранов. Может быть, там и другие подобные случаи есть. А я пока поищу в своих папках, что там за театральные тайны могли быть. У меня есть одна — «Театральные происшествия», я её ещё в девяностые собрала, когда в архивах работала.
Елена Николаевна перевернула страницу альбома и ахнула — так громко, что Илья чуть не поперхнулся ватрушкой.
— Смотрите! — воскликнула она. — Вот она, Зоя Ивановна, в роли леди Макбет — в этом плаще с горностаем и с кинжалом. А рядом — мужчина с очень знакомым лицом. Это же
— Аркадий Борисович Крамов, народный артист, — подсказала бабушка, заглядывая через плечо дочери. — Он тоже умер в прошлом году, тоже в доме ветеранов. И тоже скоропостижно. Я читала в газете «Зареченский вестник» короткую заметку, что его не стало. Никаких подробностей, только дата и прощание.
— Два актёра из одного дома ветеранов, — медленно сказал Илья. — Бабуль, это может быть просто совпадением. Старые люди, болячки, внезапная смерть — такое бывает. Но проверить стоит. Ты не знаешь, были ли ещё подобные случаи?
— Знаю. — Анна Павловна взяла альбом из рук дочери и открыла другую страницу, тоже отмеченную красным карандашом. — Вот Елизавета Сергеевна Троицкая, прима. Умерла в августе прошлого года. Вот Михаил Иванович Свешников, характерный актёр, он играл Хлестакова и Чацкого в своё время. Умер в июне. Вот Нина Григорьевна Кольцова — в мае. Все из одного дома ветеранов сцены. И все за последние четырнадцать месяцев.
Илья присвистнул, отодвинул тарелку и достал из кармана блокнот.
— Это уже не просто совпадения, бабуль. Это статистика. Если за год в одном учреждении умерли четыре человека при странных обстоятельствах, это повод для проверки. Ты можешь дать мне контакты дочери Зои Ивановны? Я хочу поговорить с ней официально, может быть, взять заявление.
— Конечно. Она ждала тебя. Я ей сказала вчера, что внук приедет в субботу и что он следователь. Татьяна Петровна сейчас дома, весь день не выходит, у неё выходной. Может, спустится к нам, если ты не против? Не надо тебе к ней в квартиру идти — там беспорядок, она стесняется.
— Конечно, пусть спускается, — согласился Илья. — Я ей чаю налью.
Анна Павловна подошла к домашнему телефону, который стоял на тумбочке в коридоре, и набрала номер. Коротко переговорила, положила трубку.
— Идёт. Через пять минут будет.
Они быстро убрали альбом, поправили скатерть, поставили на стол ещё одну чашку. Илья включил диктофон на телефоне — предупредит соседку, что будет записывать. Елена Николаевна взяла книжку — на этот раз «Убийство в доме викария» Агаты Кристи — но читать не стала, просто держала в руках для успокоения.