Саша Игин – Коптевский дедуктор 2: Дело о мёртвом коллекционере (страница 1)
Саша Игин
Коптевский дедуктор 2: Дело о мёртвом коллекционере
Глава
Глава 1, в которой бабушка достаёт папку с монетами, а внук привозит не только пирожки
Суббота в Коптево встречала Илью Ветрова запахом жасмина. Куст под окнами Анны Павловны разросся за лето так, что заглядывал прямо на кухню, и бабушка, ворча («эта поросль меня когда-нибудь заживо похоронит»), всё же не позволяла соседям его срезать. «Жасмин, — говорила она, — это память. Моя мама такой же у дома сажала. А вы что понимаете?»
Илья выехал из Москвы в начале двенадцатого, надеясь избежать пробок. Не вышло. На МКАД у торгового центра «Коптево» образовалась тянучка — кто-то не поделил ряд, и две легковушки стояли с включёнными аварийками, дожидаясь инспекторов. Илья объехал по правой полосе, бросил взгляд на водителей — обычная дорожная ссора, ничего криминального. Но привычка следователя уже включилась: лица запомнились, номера тоже, хотя по роду службы это было не нужно. «Профессиональная деформация, — подумал он. — Бабушка сказала бы: память как капкан — всё тащит, что ни попадя».
Он припарковался на привычном месте — между вечно дырявым «Москвичом» и новеньким паркетником из соседнего дома. В багажнике, кроме продуктов, лежала тонкая синяя папка с грифом «Для служебного пользования». Дело, которое он вёз к бабушке, было странным, не укладывающимся в привычные схемы, и потому — самым интересным. Убийств в Зареченске с лета не случалось (слава богу), но вот уже два месяца тянулось запутанное дело о краже с особой жестокостью — и нет, не денег, не золота, а старинных монет из частной коллекции, которая хранилась в квартире убитого нумизмата. Кража, осложнённая смертью потерпевшего, — так это называлось в протоколах. А по сути — убийство семидесятивосьмилетнего старика, который никому не мешал, сидел дома, перебирал свои монеты и писал письма в архив.
Старый лифт на этот раз работал. Илья даже удивился и погладил шершавую стенку кабины — наверное, в знак благодарности. Заодно прочёл свежее объявление, наклеенное поверх прошлогоднего: «Уважаемые жильцы! Кто кормит голубей на чердаке, тот будет привлечён к ответственности. Голуби гадят на коляски инвалидов!» Илья усмехнулся — классика коптевского жанра. Голубей кормили всё равно, потому что тётя Маша с четвёртого этажа считала, что «птичек жалко».
Дверь открыла не бабушка. На пороге стояла мама — Елена Николаевна, в домашнем свитере, с неизменной книжкой в руках («Рекс Стаут, «Слишком много поваров», перечитываю в шестой раз»). Она выглядела отдохнувшей и даже слегка таинственной, как все филологи, которые только что нашли в тексте неочевидный подтекст.
— Илюша, проходи. Бабушка твоя на кухне, пироги с яблоками печёт. Мы тебя заждались. Ты звонил, что приедешь к трём, а уже половина четвёртого.
— Пробки, мам. И ещё — заезжал в управу, брал кое-что.
Он показал синюю папку. Елена Николаевна понимающе кивнула — с первой книги она вошла во вкус и теперь каждую субботу приезжала к бабушке с надеждой на новую историю. При том, что обе они никогда не лезли в расследование напрямую, только давали советы и цитаты. Но эти советы, как показала практика, часто оказывались ценнее иных оперативных сводок.
— Ох, чует моё сердце, — сказала мама, закрывая дверь, — опять ты привёз нам загадку. Ну-ка давай руки мыть, садись за стол. Твой любимый чёрный чай с бергамотом я уже заварила. Бабушка специально для тебя пряники «Тульские» купила, хотя сама их терпеть не может — слишком сладкие.
Илья прошёл в ванную, тщательно вымыл руки с тем самым мылом «Ландыш», которое пахло его детством. Потом заглянул в комнату бабушки — на письменном столе царил идеальный порядок, что было необычно. Обычно Анна Павловна разбрасывала папки, бумаги, вырезки, старые фотографии, и только она сама знала, где что лежит. Но сегодня стол был пуст, если не считать настольной лампы с зелёным абажуром и стопки чистых листов для записей. «Готовится к моему приезду, — понял Илья. — Ждёт новостей».
На кухне было жарко — духовка работала на полную, и Анна Павловна, раскрасневшаяся, в белом фартуке с вышитыми васильками, колдовала над противнями. Увидев внука, она вытерла руки о полотенце и протянула их для поцелуя:
— Илья, солнышко! А мы тут с матерью твоей спорим: она говорит, что в детективах Рекса Стаута всегда убийца — тот, кто меньше всех говорит. А я говорю — тот, кто больше всех ест. Вот Ниро Вульф, например, много ест, но не убивает. А убивает тот, кто отказывается от его обеда. Так кто прав?
— Математики, — хмыкнул Илья, целуя бабушку в обе щёки. — Они говорят, что статистика неумолима. Но я бы на месте преступника ел бы с удовольствием, чтобы отвести подозрения.
— Вот! — обрадовалась Анна Павловна. — А мать твоя не верит.
— Я верю в классику, — парировала Елена Николаевна, усаживаясь на табурет. — Артур Конан Дойл учил: важно не то, что человек делает, а то, чего он не делает, но должен был бы сделать в данных обстоятельствах. Если человек на месте преступления спокойно ест, значит, он либо невиновен, либо психопат. И то и другое надо проверять.
— А третий вариант: он просто голоден, — добавил Илья.
— Голод не оправдание, — отрезала бабушка. — Вот я, когда молодой была, в архиве работала, мы как-то нашли дело о краже колбасы из магазина. Преступник украл, потому что у него не было денег на еду. Суд его оправдал, но все равно украсть — это украсть.
— Бабуль, ты сравнила колбасу и коллекционные монеты, — засмеялся Илья.
— А что? И там и там — чужое. Только цена разная. А принцип один.
— Ну, в нашем деле цена очень разная, — сказал Илья уже серьёзно. — Одна монета из коллекции Бронштейна, по оценкам, тянула на тридцать тысяч долларов.
Он выложил на стол продукты — сыр, масло, куриное филе, пряники, кефир — и синюю папку. Бабушка и мама переглянулись. Илья понял, что они ждали этого момента с самого утра. Анна Павловна даже пирог отодвинула, чтобы освободить место для папки.
— Сначала давайте есть, потом я расскажу, — сказал он, хотя самому не терпелось поделиться. — А то у меня в животе уже урчит от запаха яблочных пирогов. Уговорились? Вы едите и слушаете, а я рассказываю в процессе. Так мы сэкономим время.
— Хитрый внук, — усмехнулась бабушка. — Ладно, давай. Но без фанатизма. Детали оставляй на потом.
Они уселись втроём. Бабушка на своём «троне» — ортопедическом кресле, которое она уже почти полюбила, но продолжала ругать для порядка. Илья напротив, мама рядом. За маленьким окном — жасминовый куст, тополя, и где-то вдалеке гудят машины по МКАД. Пирог был изумительным — с кисло-сладкими яблоками, рассыпчатый, с корицей. Илья съел два куска, запил чаем с чабрецом (бабушка собирала сама летом) и, наконец, открыл папку.
— Дело вот какое, — начал он, понизив голос как по секрету, хотя в квартире, кроме них, никого не было. — У нас в Зареченске есть один старый нумизмат, Лев Самойлович Бронштейн, семьдесят восемь лет. Был. Несколько месяцев назад его убили в собственной квартире. Вернее, сначала ограбили — вынесли всю коллекцию, около двухсот старинных монет, некоторые из которых, по оценкам экспертов, стоят десятки тысяч долларов. А в процессе ограбления, видимо, завязалась драка — старик ударился головой об угол стола и умер. Смерть наступила от черепно-мозговой травмы. Следствие шло два месяца, мы перебрали всех знакомых, всех антикваров, всех коллекционеров в радиусе трёхсот километров. И вчера, наконец, появилась зацепка.
— Какая? — спросила Анна Павловна, забыв про пирог. Она сидела, подавшись вперёд, и её глаза за толстыми стёклами очков блестели.
— Убитый нумизмат за месяц до смерти отправил по почте заказное письмо некоему Григорию Кравцову, известному перекупщику краденого, который сейчас сидит в тюрьме по другому делу. В письме — одна-единственная фотография, старая, чёрно-белая. На ней изображена монета: медная, с профилем Екатерины Второй, но с ошибкой в надписи. Обычная вещь для нумизматов — бракованные монеты ценятся дороже. Но Кравцов, когда мы его допросили, заявил, что это не просто брак, а фальшивка — причём очень старая, возможно, изготовленная в конце XIX века специально для какого-то тайного общества. И что Бронштейн за месяц до смерти нашёл в архиве документы, подтверждающие: эта монета — ключ к большому кладу, который спрятан в нашем городе с времён Пугачёвского бунта.
Анна Павловна ахнула. Елена Николаевна приподняла бровь — это было выше её детективной компетенции, но очень интересно.
— Архив? — переспросила бабушка. — Какой архив? Наш, Зареченский? Тот самый, где Кукушкина сидит?
— Да. Но сейчас там уже новая заведующая, после того дела. Молодая женщина, зовут Алевтина Сергеевна, очень старательная, но опыта мало. Бронштейн ходил туда в течение года, работал с фондами городской управы, с купеческими документами. Смотри, бабуль, вот копии его запросов. — Илья вынул из папки несколько листов, испещрённых мелким, аккуратным почерком. — Он искал информацию о некоем «сибирском золоте», которое якобы в 1774 году было переплавлено в монеты для финансирования армии Пугачёва, но затем похищено и зарыто где-то в окрестностях Зареченска. В архиве сохранились дела городской думы, где купцы обсуждали этот клад ещё в 1840-х годах. И даже карта была, правда, очень схематичная.