Саша Игин – Киберпанк в скиту: последний переписчик (страница 6)

— Так она уже к тебе пошла, — развел руками Витька. — Я обогнал просто. Любопытно ж было.— Скажи, что человека такого нет, — сказал он, берясь за перо снова. — Что был дурак, да спился. Или в лес ушел.

Он услышал ее за минуту до стука. В тишине Нижних Мхов любой звук был событием. Шаги действительно были необычные — не тяжелое чавканье по весенней грязи, а ровный, приглушенный шелест, будто кто-то гладит наждаком дорогую ткань.

Стук был твердым, уверенным. Три удара костяшками в притолоку.

— Можно? — голос был низковатым для женщины, с хрипотцой, но чистой, без той подобострастной нотки, которой обычно добивались от посетителей односельчане.

Псаломщик не встал. Он сидел за столом в своей основной комнате, которую про себя называл «скрипторий». Это была бывшая горница с низким потолком, где окна выходили на север, чтобы солнечный свет не портил бумагу. В углу теплилась лампада перед старым, почерневшим образом. Пахло воском, старой кожей и той особенной, горьковатой прелью, которой тянет от пожелтевших страниц, переживших свой срок.

— Войдите, — сказал он.

Дверь отворилась, и в полумрак скриптория ворвалась фигура, абсолютно чужеродная для этого мира.

Она была молода. Лет двадцать четыре, как он потом определил, хотя в эпоху после зачистки возраст определялся плохо: у одних в тридцать было лицо древней старухи, у других в пятьдесят — гладкая маска из-за дешевых регенерирующих гелей, что еще можно было найти на черном рынке.

На ней была куртка странного покроя: плотная, почти бронированная ткань цвета хаки, но с вышивкой по воротнику — какой-то затейливый, явно ручной узор. Стиль «милитари-бохо», как окрестил это про себя Псаломщик, припоминая картинки из старых журналов, которые ему приносили на обертку для самокруток. Сапоги — высокие, на микропористой подошве, что и гасило звук. Но больше всего его внимание привлек рюкзак. Не брезентовый мешок, не дешевый китайский рюкзак, а эргономичная капля из углепластика, с торчащими антеннами солнечной зарядки и запечатанными ферритовыми замками. Такие делали до Большой Зачистки для полевых экспедиций. Стоили они бешеных денег даже тогда, а теперь и вовсе были артефактами.

Лицо у нее было открытое, но непроницаемое. Глаза серые, с прищуром человека, привыкшего смотреть на дальние расстояния или в оптический прицел. Волосы собраны в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди.

Она оглядела комнату быстро, но цепко. Оценила стеллажи с самодельными папками, лампу на жире (светодиодных тут не водилось), стопку чистых листов и, наконец, самого Псаломщика.

— Мне нужен Толстой, — сказала она, глядя прямо в глаза. — «Война и мир». Полностью. Четыре тома.— Ты Скриптор? — спросила она. — Я переписываю тексты, — поправил он. — Псаломщик меня зовут. Или просто Ефим. Кому как удобно. — Ася, — сказала она, не протянув руки. — Мне сказали, что ты можешь сделать список. — Список? — он позволил себе легкую ухмылку. — Книг? У меня нет каталога. Что есть — то есть. Для местных я пишу то, что просят. Сказки для малых, календари погоды, молитвословы. Кому из молодых — Есенина или Блока. Стихи короткие, на память.

Псаломщик замер.

В избе стало совсем тихо. Даже лампада, казалось, перестала потрескивать. Толстой. «Война и мир». Это был не заказ, это был приговор. Чтобы переписать такой объем от руки, уставными буквами, с соблюдением всех правил орфографии (а он правил придерживался строго, ибо считал, что искажать слово — грех), у него ушло бы полгода. Может, больше. И это при условии, что он бросит все остальные заказы, за которые ему приносят еду, крупу и иногда, по большим праздникам, кусок сала.

— Для себя, — ответила она так спокойно, будто это было самое очевидное объяснение в мире. — Для души.— Смеху подобно, — сказал он сухо, опуская глаза на недописанную молитву. — Зачем тебе это?

«Для души». Эти слова сейчас были опаснее любого политического лозунга. Для души читали те, кто слишком много помнил. Кого не обманули обещания «чистого информационного поля» и «безопасного контента», когда ИММ начали свою работу. Сначала они просто чистили ленты от «негатива». Потом от «сложных смыслов». Потом от «неоднозначности». А под конец выяснилось, что единственная информация, которая не вызывает споров — это отсутствие информации. И тогда интернет умер. Не взрывом, не войной, а полным параличом. Алгоритмы перессорились между собой, заблокировали друг друга, и пространство превратилось в белую пустоту, где изредка всплывали разрешенные мемы, одобренные обеими сторонами конфликта. Соцсети стали кладбищами, где вместо аватаров стояли серые квадраты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.