Сара Парецки – Слепая зона (страница 12)
– Благодарю, Дердри. Я рад узнать об этом. «Хоум фри» одно из благотворительных вложений «Гейтвэя», и через несколько дней вы убедитесь, что ваша благотворительность процветает.
Откинувшись на спинку стула, я с горечью посмотрела на Дердри. Взбудоражив меня, свою дочь, Гантнера и Блэкли, она с аппетитом приканчивала свой салат и даже оживленно беседовала с Лайной, словно наше раздражение протрезвило ее. Я почувствовала, что мне больше незачем оставаться участником этого дурацкого представления, меня пригласили, видимо, только потому, что Мэнфред специально попросил их об этом. Был короткий момент, когда я могла покрасоваться в сиянии великого человека. Однако моя карьера, безусловно, не зависела от умасливания его, или Фейбиана, или даже сына сенатора Соединенных Штатов.
Я не смогла покинуть комнату, потому что Фейбиан в это время постучал ложечкой по бокалу, привлекая внимание собравшихся.
– Я знаю, многие из вас должны завтра рано встать, чтобы сделать свой рабочий день как можно длиннее, – послышался вежливый смешок, – поэтому я хочу сейчас поблагодарить всех вас за то, что вы пришли. После того как вы попробуете знаменитое суфле «Гранд Мейниер», приготовленное Дердри, вам не захочется выслушивать мою болтовню.
Фейбиан слегка улыбнулся, – превосходный семьянин и хозяин. Как я раньше не догадалась: они могли позволить себе обратиться к фирме, обслуживающей банкеты, но тогда у Фейбиана не было бы случая похвастаться своей женой, которая специально осталась дома, чтобы приготовить это бесподобное суфле.
Затем Фейбиан перешел к чествованию Мэнфреда. Пока он говорил, прислуга разливала по бокалам «Дом Периньон». Очевидно, то, что было сэкономлено на виски, он потратил на шампанское.
– Наше небольшое собрание сегодня – это дань нашему многоуважаемому Мэнфреду и Его Величеству Закону! – захлебывался Фейбиан. – Он учил адвокатов и судей, обвинителей и защитников; среди них были и либералы, и консерваторы, некоторые из нас соперничают друг с другом, но, как сказал Шекспир, мы собрались здесь есть и пить, как друзья, и почтить того, кто, как известно, доводится лучшим другом и нам, и закону.
Мы все встали и просалютовали Мэнфреду шампанским. Я незаметно взглянула на часы: было десять тридцать, но мои надежды сбежать рухнули, так как Фейбиан снова взял слово.
– Другие тоже хотят произнести тост, но прежде что-то хочет сказать самый молодой из присутствующих. Он не юрист, по крайней мере, пока не юрист, но кто знает… Как заметил Дэниел Уэбстер, «на вершине всегда есть место», и после ухода Мэнфреда на вершине, конечно, большая брешь. Джошуа?
Когда маленький мальчик сползал со стула, словари, на которых он восседал, выскользнули из-под него и с грохотом свалились на пол. Те, кто видел, что произошло, снисходительно рассмеялись. Джошуа покраснел, а Эмили закусила губу и помогла брату разобраться с книгами. Потом она развернула свой стул так, чтобы брату было видно ее лицо.
Заложив руки за спину, Джошуа стал декламировать прощальную речь Просперо. Он говорил быстро, тонким нежным голоском:
– «Нематериальное», – четко одними губами произнесла Эмили.
– «Досталось нам в наследство», – снова пришла на помощь сестра.
– Досталось нам в наследство, – повторил малыш, – досталось нам в наследство.
– «Да, все, что досталось нам в наследство, исчезнет», – прошептала Эмили.
Лицо Джошуа напряглось, когда он старательно выговаривал слова.
– Я не могу! – воскликнул мальчик. – Я не помню, я больше не могу!
Джошуа заплакал, а Эмили встала и обняла его, не сводя глаз с отца. Фейбиан улыбался, но было видно, что он раздражен.
– Для такого маленького мальчика уже очень поздно, ему пора спать, а не выступать перед публикой, – услышала я себя. – Думаю, мы все знаем, что он учил стихи. Давайте возьмем его за руки и отведем спать.
Фейбиан в изумлении оглянулся на меня, словно заговорил один из подсвечников, но остальные с радостью приняли мое предложение и зааплодировали мальчику. Он выбежал из комнаты, а Эмили побежала вслед за ним. Я взглянула на Дердри, она откровенно злорадствовала. То ли из-за смущения Фейбиана, то ли дочери… Мне стало противно, и я отвела взгляд.
Остальные поднялись, чтобы внести свои два цента для Мэнфреда. Официанты подали десерт и кофе, и начались тихие частные разговоры.
Элеонор Гузаяк наклонилась ко мне через стол:
– Спасибо вам. Фейбиан любит демонстрировать способности своих детей, да и никто с этим не спорит, но для такого маленького мальчика это тяжелое испытание.
Около одиннадцати, когда я решила, что у меня не будет более подходящего момента, чтобы покинуть это сборище, поднялся Мэнфред с ответной речью. После благодарности Фейбиану и Дердри за великолепный вечер – а почему нет? он ведь не сидел рядом с ними – старик неожиданно сделал мне сюрприз, повторив то, что говорил ранее в гостиной.
– Применение законов очень сильно изменилось с тех пор, как я начал изучать их полвека назад. Похоже, люди получают большее удовлетворение от денег, нежели от справедливости. Если я хоть одного из вас научил бороться за справедливость, я со спокойной совестью ухожу от дел. Сегодня вечером мы слышали отрывки из высокой поэзии. Я тоже хочу напомнить вам слова еще одного деятеля времен Елизаветы, Фрэнсиса Кварлеса. Он написал их почти четыре столетия назад, но они настолько современны, что нельзя не напомнить их: «Пользуйтесь законом и лекарством только в случае необходимости. Те, кто пользуется ими без надобности, обрекают себя на слабость тела и легкость в кошельке. Хорошие лекарства – плохое развлечение и губительная привычка».
Мэнфред сел на свое место в оглушающей тишине. Я встала и быстро подошла к нему.
– Сегодня вас благодарили более выразительно, чем могу это сделать я. Я только хочу, чтобы вы знали, что каждый раз, когда я слышу ваши выступления, вы говорите что-нибудь важное. Спасибо, что сегодня вы сделали это еще раз.
– Благодарю, дорогая Виктория! Теперь у меня будет много времени для встреч с друзьями. Как-нибудь вечером заходите на чашечку кофе, если не будете воевать с хулиганами на Саут-Сайд.
Старик пожал мне руку, а вокруг уже толпились его бывшие студенты. Я сбежала из дома не простившись ни с хозяином, ни с хозяйкой. Когда я круто развернула свой автомобиль, выписав латинское «U» и направилась на север, остальные гости тоже начали расходиться.
Я вспомнила о своем пальто, когда проезжала Маккормик-Плейс, тремя или четырьмя милями севернее Кенвуда. Я решила вернуться за ним сейчас, чтобы не звонить вечером, не договариваться еще об одной встрече и не делиться с Дердри впечатлениями об этом приеме. Поэтому, свернув в узкую улицу слева, выехала на Двадцать третью улицу и повернула на юг.
Сквозь ставни в окнах на фасаде еще пробивался свет. Я попробовала открыть дверь, но ее уже заперли. Я позвонила, подождала около минуты, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, позвонила еще раз.
Наконец один из барменов открыл дверь.
– Прием закончился, мисс, все ушли.
– Извините, я забыла свое пальто. Дети отнесли его наверх – я только возьму его и уеду.
Бармен оглядел меня с головы до ног. Очевидно, мое открытое честное лицо убедило его, что я не грабитель и не убийца. Он широко распахнул дверь и махнул рукой в направлении лестницы. Вдруг я поняла, что не представляю, куда идти, когда попаду наверх, я окликнула его, но он уже исчез в задней части дома.
Я остановилась, не желая наугад открывать двери и будить спящих детей. Из комнаты в конце длинного коридора доносились голоса. Внезапно дверь со скрипом приоткрылась, пропуская пучок света и звук. Когда я шла по коридору, из комнаты ясно слышался голос Фейбиана.
– Как ты посмела?! – кричал он. – Так унизить меня перед гостями! Несколько недель назад я объяснил тебе, что мне нужно, и ты согласилась натаскать его. Ты уверяла меня, что он декламирует безупречно. Сколько времени ты готовилась, чтобы выставить меня на посмешище?
Я замерла за дверью. Эмили бормотала в ответ что-то невразумительное.
– Ты тоже участвовала в этом? – Теперь Фейбиан требовал ответа, очевидно, от Дердри, потому что она сказала:
– Нет, я в этом не участвовала. Сегодня днем я спросила Эмили, уверена ли она, что Джошуа сможет выступить перед гостями, и она сказала, что он сможет.
Я была готова отворить дверь. Они отыгрывались на Эмили за то, что не уложили своего ребенка вовремя спать и заставили декламировать перед толпой незнакомцев.
– И для чего ты дразнила Доналда и Алека всей этой чушью о бездомных? Если Варшавски хочет тратить свое время и силы на сточные канавы, вместо того чтобы применить свою юридическую подготовку по прямому назначению, это ее дело. Но с какой стати ты стала подпевать этому?
– И вовсе я не подпеваю. – Дердри пыталась говорить громким размеренным тоном, но ее голос ломался в конце фраз. – Ты, может быть, помнишь, что я работаю вместе с ней в правлении и занимаюсь бездомными. Ты сам хотел, чтобы я занялась благотворительностью вместо настоящей работы. Ты рассчитывал, что это улучшит твой имидж.