Сара Парецки – Слепая зона (страница 13)

Раздался громкий шлепок.

– Я говорю не о «Хоум фри», Дердри, а об этой ерунде, которую ты плела о бездомных семьях, живущих в том здании, где находится офис Варшавски. Зачем ты это вытащила?

– Я «вытащила» это потому, что собираюсь заняться судьбой этой женщины. Я говорила об этом с Вик, и она считает, что я смогла бы ей помочь.

– Ты? – Фейбиан издал неестественный смешок. – Ты не в состоянии даже следить за собственным домом и детьми, а туда же… Не пытайся выскользнуть за дверь, юная леди. Я еще не до конца разобрался с тобой.

Я громко постучала в дверь и распахнула ее. Фейбиан стоял перед погасшим камином лицом к жене и дочери, как старомодный школьный учитель перед провинившимися учениками. Эмили все еще была в своем несуразном розовом платье и комкала его подол. Шея Дердри была повернута, как у кобры, а на ее левой щеке выступил след руки Фейбиана. Они были так заняты своей перепалкой, что, казалось, ничуть не удивились моему появлению. Комната оказалась спальней и была так велика, что в ней умещались и стол, и шезлонг, и при этом еще оставалось место для бальных танцев. Свое пальто я увидела на кровати королевских размеров, стоявшей в дальнем углу комнаты.

– Вы могли бы отпустить Эмили, – сказала я. – Кстати, сколько ей лет?

Дердри стала рядом с Фейбианом. Они перестали злобно глядеть друг на друга, и теперь оба с ненавистью смотрели на меня.

– В чем дело, Варшавски? Тебе мало мужчин, которые платят тебе за то, чтобы ты подглядывала за их женами в замочные скважины? – брызгал слюной Фейбиан.

– Возьми себя в руки, Фейбиан! А здесь я, возможно, потому, что приняла слова Мэнфреда близко к сердцу и хочу сделать немного pro bono[1]. Я провела в вашем доме отвратительный вечер с пьяной Дердри и тобой, чистящим перья, словно петух на навозной куче. Вы превратили свою дочь в няньку и даже не задумываетесь об абсурдности обвинений, предъявляемых к ней.

– Я не помню, чтобы просил тебя остаться. – Фейбиан старался говорить высокомерно. – Если мы столь отвратительны, зачем ты осталась?

Я прошла к кровати и взяла свое пальто.

– Мне очень хотелось бы уйти отсюда, но меня беспокоит, что вы сделаете с Эмили, после того как я уберусь.

– Не беспокойся об Эмили, – сказала Дердри, – она любимица своего папочки, с ней не приключится ничего плохого.

Эмили плакала, стараясь делать это тихо, но при словах Дердри у нее вырвалось мучительное рыдание, и она закричала:

– Я ненавижу вас! Я ненавижу вас обоих! Почему вы не оставите меня одну!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

– Спасибо, Варшавски, – произнес Фейбиан саркастически, – спасибо за то, что расстроила мою дочь и испортила вечер в честь Мэнфреда. Почему бы тебе теперь не пойти домой?

У меня голова шла кругом.

– Да, я уйду. Дердри, нам с тобой нужно поговорить. Завтра, когда твоя голова прояснится.

– Моя голова абсолютно ясная, спасибо, – начала было она, но я больше не могла видеть никого из них и вышла вслед за Эмили, с силой захлопнув за собой дверь.

Оказавшись снова в коридоре, я старалась угадать, в какой комнате могла спрятаться Эмили. Ни в одной из них не было света, и я, прислушиваясь, останавливалась у каждой замочной скважины, пока за одной из них не услышала сдавленные рыдания. Я тихонько постучала.

– Это Вик Варшавски. Можно войти?

Эмили не ответила, и я, открыв дверь, прошла через темную комнату к кровати. Она, не раздеваясь, растянулась на покрывале, с усилием сдерживая рыдания.

– Успокойся, девочка. Ты навредишь себе, если будешь так себя вести.

– Ну и пусть, – прошептала она. – Я бы хотела убить себя.

Я стала на колени рядом с кроватью и обняла вздрагивающие плечи.

– Не думаю, что слезами ты можешь добиться смерти, но сможешь выплакать себе глаза… Кроме шуток, сколько тебе лет?

– Четыр… надцать.

– Слишком юная, чтобы делать то, что ты делаешь. А сколько твоим братьям?

– Джошуа шесть, а Натану два.

Отвечая на простые вопросы, девочка успокаивалась. Я продолжала ласково поглаживать ее плечо, раздумывая тем временем, чем бы ей помочь. Мне вспомнились слова Лотти, что, когда я вмешиваюсь в жизнь других людей, кто-то всегда становится несчастным. Кто знает, возможно, Лотти и права, поэтому я не стала ничего советовать Эмили.

– Через несколько лет ты сможешь уехать в колледж. Я знаю, в твоем возрасте кажется, что восемнадцать еще очень не скоро, но ты можешь надеяться на это. – На самом деле это было совсем не то, что я хотела бы ей сказать. Но продолжила: – Твои родители очень неуравновешенные люди, знаешь, они, кажется, помешались на мне. Когда в следующий раз с тобой обойдутся плохо, помни, что проблема вовсе не в тебе.

– Как вы можете знать это? – сердито сказала она в покрывало. – Вы прежде никогда меня не видели.

– Да, но я знаю твоих родителей на протяжении двадцати лет. Весь вечер я наблюдала за вами – за вами троими. Ты вела себя как взрослая, принимая ответственность за все происходящее, но ведь ты ребенок. Возможно, тебе это кажется естественным, но поверь мне, большинство родителей так не поступает или не должно поступать. Не так ли, Эмили?

Она ничего не сказала, но ее рыдания затихли. Я пошарила в своем кошельке и вытащила визитную карточку. Мои глаза привыкли к темноте и различали очертания мебели. Я протянула правую руку к тому, что могло быть и небольшим письменным столом, и туалетным столиком.

– Я оставляю тебе свои координаты. Если тебе понадобится дружеское ухо, позвони мне. А если станет совсем невмоготу, может быть, я смогу помочь тебе сделать для себя другой выбор. Я не знаю, каким он может быть, но мы могли бы обдумать это вместе.

Эмили повернулась лицом ко мне.

– Я не могу. Я не могу бросить мальчиков. Они нуждаются во мне.

– Ты тоже имеешь право на жизнь, Эмили, только здесь никто не помнит об этом. Подумай хорошенько… Хочешь, я принесу тебе воды?

– Спасибо, уже не надо, – пробормотала она.

Я аккуратно прикрыла дверь. В дальнем конце коридора Дердри и Фейбиан все еще ругались. Даже на таком расстоянии при закрытой двери я различала ее пронзительные вопли и его яростные выкрики. Внизу прислуга уже закончила уборку и выключила свет. Я отодвинула засов на массивной входной двери и выбралась наружу.

С обочины я посмотрела на дом. Окна спальни выходили на улицу. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, погас. Через несколько секунд освещение появилось в комнате Эмили. Она встала или к ней пришел один из родителей? Меня затошнило от собственного бессилия, и я уехала прочь.

Был уже час ночи, когда я наконец добралась домой. Снимая свою выходную блузку, я увидела, что пятно от лосося ее безнадежно испортило.

Глава 10. Напуганный крот

Мне снился сон: я слышала, как рыдает Эмили, я последовала за ней по изысканно украшенной лестнице. Вначале вычурные настенные плошки давали мне возможность хорошо видеть спуск. Моя левая рука скользила по выпуклым цветам на красных обоях, а ноги утопали в ворсе ковра. Когда я оказалась на лестничной площадке, свет внезапно погас, и мне пришлось продолжать путь в темноте. Обои под моей рукой превратились в камень, лестница сузилась, и ковер исчез. Плач Эмили продолжал призывать меня, но я никак не могла добраться до низа. У меня закружилась голова, я споткнулась, и лестница рухнула. Мне казалось, что я падала несколько часов, пока не приземлилась на какую-то кучу возле комнаты, в которой плакала девочка. Я поднялась на ноги и толкнула дверь.

Передо мной стояла Лотти Хершел.

– Не трогай ее, – сказала она, – ты только причинишь ей боль.

От ее гневных слов я проснулась, словно кто-то толкнул меня. Я еще долго лежала, наблюдая, как серый свет образует на потолке призрачные узоры. В одном из углов комнаты дохлый паук на клочке паутины качался в потоке воздуха, который поднимался от неплотно закрытых окон.

Через четыре месяца мне исполнится сорок. Двадцать лет назад я мечтала о славе и самопожертвовании, теперь все казалось призрачным и нереальным, как клочок серого шелка, выпущенного пауком в предсмертной судороге. Зачем я старалась поставить заплаты на «Палтиней», если все вокруг меня рассыплется через несколько недель? Кажется, в этом заключается моя суть: тратить огромную энергию на залатывание жизней или дел, которые уже никогда не смогут стать целыми. И каждый раз остаются большие дыры.

Вот передо мной шифоньер из твердого орехового дерева, как сказал сопровождавший меня друг, эксперт по таким вопросам; он был куплен на блошином рынке с искренним намерением зачистить и отделать его. Спустя пять лет потрескавшаяся на нем коричневая краска стала частью привычной декорации моей жизни.

Я натянула простыню на голову, отгораживаясь от паука и шифоньера. Когда зазвонил телефон, я откинула ее, надеясь, что звонки прекратятся. Но мне все-таки пришлось вытащить руку из-под простыни и взять трубку.

– Доброе утро, красавица. Как поживают богатые и знаменитые?

Это был Конрад Роулингс, который в последнее время работал в ночной смене. Я села, немного оживившись.

– Я так устала от них, что еще не встала. Каков твой улов за прошедшую ночь?

– Шесть огнестрельных ранений, одно смертельное, поножовщина, убийство с побегом; парень протащил тело полдороги по Вестерн-авеню, прежде чем избавиться от него, и младенец в мусорном контейнере. Мне досталось убийство с побегом и одно из ранений. А ты говоришь, ты устала. Расскажи лучше, как юристы высшего ранга проводят время.