Сара Лотц – Белое безмолвие (страница 52)
Сидя на полу нашей квартиры в трусах, которые я неделю не менял, я вяло подумывал о том, как бы всё это закончить одним махом. Прыгнуть с моста или устроить передозировку героина (от обоих вариантов я в итоге отказался, после того как полюбовался в «темной паутине»[82] фотографиями последствий). Нет. На это я был не способен – в тот момент, по крайней мере.
Я мог выбрать лишь одну линию поведения, чтобы всё не развалилось окончательно, причем решение пришло так естественно, что я потом сам удивлялся, почему не сделал это раньше: я нацепил на себя маску Обаятельного Сая и прочно привинтил ее шурупами.
Некоторое время это помогало – по крайней мере, на поверхностном уровне, но кому какое дело, верно? Однако трещины были заметны с самого начала. Время от времени я погружался в состояние раздвоенности, которое испытывал, когда сверху взирал на то, как Мингма спасает мне жизнь:
– Классно, что ты вернулся к жизни, дружище, – говорил Тьерри минимум раз в неделю, на что я отвечал ему что-нибудь забавное.
Но маску нельзя носить бесконечно – она натирает лицо. На следующий виток спирали уныния меня вытолкнули два события. Во-первых, Тьерри объявил, что съезжает с квартиры. Вначале я испытал облегчение. Мы с ним в последнее время странным образом маневрировали друг возле друга, как супружеская пара, которая в глубине души осознает, что их отношениям пришел конец. Конечно, он раздражал меня и во многом был бессердечным негодяем, но мне становилось спокойнее, когда я осознавал, что рядом кто-то есть, – особенно в убийственные часы перед рассветом.
Следующий гвоздь в крышку гроба был вбит в 2009 году, практически день в день через два года после моего возвращения с Эвереста, когда я случайно кликнул по спам-рассылке, пришедшей из магазина альпинистского снаряжения, где я покупал свои «кошки». Только ведь ничто не происходит случайно, верно? В письме рекламировался цикл лекций альпинистов и авторов, пишущих на данную тему, причем одним из участников была «Ванда Флорчак, альпинистка топ-уровня, которая планирует подняться на все четырнадцать восьмитысячников мира».
К горлу подкатил ком. Я решил туда пойти. Я
«Ты встретишься с ней там и всё ей объяснишь».
«Объясню что?»
«Что ты не чудовище».
Благодаря малоактивному образу жизни и обильному питанию я набрал вес, но перед походом на это мероприятие решил не рассматривать себя в зеркале слишком придирчиво. Не хотелось расстраиваться.
С липкими от пота ладонями и гулко стучавшим в груди сердцем я уселся на свое место в задних рядах зала, расположенного в цокольном этаже большого магазина. Помещение было набито битком.
Прозвучали короткие аплодисменты, и вот появилась она. Ванда почти не изменилась; такая же стройная, лишь складки на лице стали чуть глубже, а волосы – примерно на дюйм длиннее, чем мне запомнилось. И она по-прежнему казалась особенной.
Начала она с показа слайдов, сделанных во время ее первых трех восхождений. Говорила она хорошо, с тонким юмором и самокритичными шутками, чего я не замечал за ней в течение нескольких недель, когда мы были вместе.
– …А затем в две тысячи седьмом я присоединилась к экспедиции Тадеуша Бачика, чтобы подняться на Эверест по Северной стене. – Она сделала паузу и сглотнула; в какой-то момент я был уверен, что она заметила меня, прятавшегося в последних рядах зрителей. – В тот год было совершено рекордное количество восхождений, в отличие от ужасного предыдущего года. Но и тогда не обошлось без происшествий, причем я оказалась практически в центре этих событий.
Голос ее отошел на второй план, а я уже вглядывался в кадры на экране.
– …Тадеуша несправедливо критиковали за гибель Маркуса Майклса. Его вины в этом не было. Никто не может отвечать за решения, которые принимает другой альпинист.
Обо мне она не упоминала.
Затем она перешла к своим последним достижениям – двум восхождениям подряд, на Броуд-Пик и на Гашербрум I[83]. В конце концов она все-таки отправилась в Каракорум по стопам Ванды Руткевич, в честь которой получила свое имя. Она делала это, реализовывала мечту своей жизни. И на каждой вершине она поднимала вверх маленького коричневого плюшевого медведя – игрушку Марка. Того самого медвежонка, которого Джульет купила сыну в Тамеле. Я понурил голову, надеясь, что соседи не заметят слез, капавших мне на руки.
В конце было выделено время для вопросов и ответов. Кто-то спросил у нее, как она справляется со страхом смерти, находясь высоко в горах.
– Я испытываю страх, и он очень важен, поскольку не дает выходить за грань. Но я не позволяю ему взять над собой верх. И прислушиваюсь к своему телу. – Она похлопала по животу. – Если вот здесь, внутри, я чувствую: что-то не так, я просто не пойду дальше. А еще я не позволяю никому на меня давить.
За этим последовал вполне ожидаемый вопрос: как ей удается держаться на передовых позициях в таком, казалось бы, мужском виде спорта? Ответила она так же, как когда-то осадила Робби:
– Чтобы ходить в горы, пенис иметь не обязательно. – Это вызвало смех в зале и даже жидкие аплодисменты. – Меня окружают замечательные люди, которые знают меня, но порой попадаются посторонние, которые считают, что в горы меня тащат шерпы или что ступени во льду мне прорубает кто-то другой. Я игнорирую их, потому что они идиоты. Джульет Майклс сталкивалась с тем же самым. Это всё злоба и зависть, порожденные неуверенностью в себе.
Кто-то спросил ее, почему она не пользуется кислородом.
– По той же причине, по которой одни поднимаются на крутой склон на велосипеде, а другие предпочитают мотоцикл. Вспомните: люди поверили в то, что подняться на Эверест без кислорода в принципе возможно, только после того, как Месснер сделал это. Для меня восхождение без кислорода таит в себе больший вызов. Но я не осуждаю людей, которые выбирают другие варианты. Это личное дело каждого.
Я сидел, истекая пóтом, и ждал, когда разбредутся навязчивые поклонники. А потом встал и подошел к ней.
– Привет, Ванда.
Выражение ее лица осталось безучастным.
– Саймон.
– Как ты? Прими мои поздравления: столько достижений…
В ответ прозвучало натянутое:
– Спасибо.
– Что у тебя дальше намечено?
– Послушай, Саймон, я не хочу с тобой говорить. – Прямо и конкретно, как всегда. Это в ней не изменилось.
– Ванда, я просто хочу объяснить…
– Объяснить – что? Что ты отправился на гору для того, чтобы снимать трупы? Но ты мне это уже рассказывал.
– Да, и этому не может быть никаких оправданий. Я не использовал ничего из того…
– Не хочу об этом знать.
– Какие-то проблемы? – Из ниоткуда вдруг возник мужчина. Американец, высокий блондин, подтянутый. Ну конечно.
– Никаких проблем, Аарон. Я уже готова ехать.
Этот Аарон, бойфренд Ванды, ее муж, напарник в альпинизме, друг или кто он там ей, был именно таким, каким я представлял себе парня Ванды, когда впервые встретил ее. Он протянул мне руку.
– Аарон Райт.
Позже я проверил его через интернет. Он был своего рода американским Энди Киркпатриком, пионером в технике болдеринга[84], совершившим невозможное – восхождение на юго-восточный гребень Серро-Торре.
– Саймон Ньюмен.
– А, так это ты. Тот парень с Эвереста.
– Да, я.
– Пойдем, Аарон, – сказала Ванда.
Аарон печально улыбнулся мне, после чего ушел вместе с моей карьерой, моим будущим и любовью всей моей жизни.
Мне хотелось в истерике рухнуть на пол и стучать кулаками по ковровому покрытию. Это
Всё плохо, всё испорчено.
Я вышел на улицу, в июньский вечер, и направился через толпу на Ковент-Гарден, растолкав по пути группу туристов, глазевших на уличного жонглера. Я дошел уже до середины улицы Лонг Акр, по-прежнему охваченный ненавистью к себе, когда вдруг увидел его – Эда.
Он стоял рядом с продавцом газет; руки его свободно свисали по бокам, а одет он был в желтый прорезиненный комбинезон. Я прищурился, и он исчез.
Я рванулся по направлению к Чаринг-Кросс, но его нигде не было. «Это всё в твоей голове. Он существует только в твоей голове».
Придя домой, я сел на диван и выпил полбутылки виски «Катти Сарк». Я достал дневник Джульет, долистал его до конца и провел пальцем по неровному краю вырванных страниц.
Следующие несколько недель я провел в мучительном ожидании, поскольку был уверен, что увижу его опять. Теперь я не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают; на границе поля зрения постоянно кралась темная тень. Острее всего это чувство проявлялось в узком переулке возле офиса, где наши стажеры собирались в кучу, чтобы покурить.