Сара Лотц – Белое безмолвие (страница 48)

– Тадеуш попросил меня сложить вещи Марка и отослать его родным.

После моего возвращения в базовый лагерь он не сказал мне и двух слов. Не думаю, чтобы они с Ирени винили меня в том, что случилось с Марком, – если уж на то пошло, скорее они винили в этом себя, – но он все равно держался от меня на расстоянии.

– Я помогу тебе.

– Ты уверен?

– Да.

Она кивнула.

Я не мог позволить ей сделать это в одиночку – хотел, но не мог. Когда мы вытряхнули содержимое его сумок на ее спальный коврик, в мое сознание вновь просочилось то, что я увидел как раз перед тем, как Марк исчез: Эд, стерильный зал ожидания, женщины с паучьими ногами и темная фигура, стоявшая перед телом Джульет. Руки у меня задрожали, и я попытался сжать в кулак забинтованные пальцы – пронзительная боль помогала прогнать навязчивые видения.

– В том, что случилось с Марком, нет твоей вины, Саймон.

– Да.

Я вполне мог разделить его судьбу, если бы боль в моей размораживающейся руке не вывела меня из ступора. И если бы Эд не удержал меня от падения в ледяную расселину. Не нужно об этом.

– Послушай меня. Ты был его другом. Ты пытался помочь ему. Ради него ты отказался от восхождения на вершину.

Я вдруг разозлился на нее, подумав: «Вершина – это еще не всё, Ванда».

– Я должен был вести себя жестче, чтобы остановить его.

«Должен был хотя бы попытаться».

– А когда он исчез, мне следовало упорнее искать его.

– Ты там ничего не мог сделать, Саймон.

– Откуда тебе знать? Тебя же там не было. – Она вздрогнула. – Прости.

– Ничего. Давай продолжим.

Мы молча перебирали его одежду и книги – от этого нам становилось лучше. Мы нашли томик Т. С. Элиота «Бесплодная земля» с дарственной надписью, адресованной Джульет, – какой-то школьный приз – и айпод, причем я никогда не видел, чтобы он им пользовался. Аккумулятор был почти полностью разряжен, но его хватило на то, чтобы пролистать плейлист. В основном там была классика, но почему-то он включал и популярные песни старой школы – «Битлз», «Роллинг Стоунз», Питер Гэбриэл. Печально. Среди его вещей Ванда нашла плюшевого медвежонка с вышитой на животе миниатюрной картой Непала и еще одну фотографию Джульет на фоне Альп. Она была молодой и счастливой, в синих шортах для скалолазания на крепких загорелых ногах.

А затем в боковом кармане рюкзака, который он оставил в ПБЛ, я обнаружил сложенный листок бумаги, показавшийся мне знакомым.

Дорогой Маркус!

Я оставлю это письмо в укромном месте, в своем спальном мешке в Лагере II. В Лагерь III и к вершине я ухожу завтра. Немного кашляю, но чувствую себя сильной. Так что на самом деле мне, как всегда, нужно беспокоиться только о высоте и морозе!

Знаешь, ты ведь фактически уже побывал на восьмитысячнике. Мы с Уолтером как раз собирались в нашу первую поездку в Гималаи, чтобы совершить восхождение на Чо-Ойю (мы давно планировали это путешествие), когда я узнала, что беременна. На втором месяце. Я никому об этом не сказала, даже твоему отцу, и все равно отправилась в горы. Я говорила себе, что сразу же вернусь, если почувствую какие-то болезненные симптомы, но в том году я была очень сильной – словно это ты давал мне дополнительную энергию. Я отправилась в горы. Я взяла вершину. Ты держался молодцом, и я поняла, что ты у меня боец. Я знала, что мы с тобой станем большими друзьями.

Вернувшись, я сразу сообщила эту новость твоему отцу. Он был в восторге. Я никогда еще не видела его таким счастливым. И я пообещала ему, что не буду ходить в горы до твоего рождения.

Слово я сдержала. И даже более того, я оставалась с тобой еще несколько лет, помнишь? Но когда тебе исполнилось шесть и твой отец настоял на том, чтобы отправить тебя в пансион, я не спорила с ним. Я отдала тебе шесть лет своей жизни. Нет, звучит так, будто я недовольна. Вовсе нет, Маркус. Я не возмущаюсь. Но у меня на глазах другие альпинисты получали спонсорские контракты, и это причиняло мне боль. Уолтер тоже поставил свою жизнь на паузу, это было несправедливо и по отношению к нему. Думаю, я погрузилась в депрессию. Моложе я не становилась. Прости. Когда мы впервые оставили тебя в той школе, я проплакала всю дорогу домой – а я никогда не плачу. Я всё это исправлю, обещаю тебе.

Возможно, когда ты станешь старше, мы сможем вернуться сюда с тобой вместе. Я покажу тебе базовый лагерь. Тебе здесь понравится.

Я собираюсь отдать это письмо Дэвиду, одному итальянскому альпинисту, который сейчас находится в Лагере II, – просто на всякий случай.

Если со мной что-то случится, – а этого не произойдет, – будь сильным и никогда не позволяй ублюдкам стереть тебя в порошок. Но я хочу, чтобы ты знал: я делаю это ради тебя, и ты всегда будешь со мной.

Скоро увидимся!

Я люблю тебя.

Почему он ничего не сказал мне о письме? Хотя с чего бы это он стал говорить? Судя по тону послания, Джульет была сильной, вменяемой, контролировала ситуацию. По крайней мере, он хотя бы узнал, что она думала о нем, уходя на вершину.

Из того, что я сделал после этого, я ничего не хочу изменить и ни о чем не жалею.

Меня вдруг охватило то же сдавливающее грудь напряжение, которое я ощутил, когда предложил Марку сопровождать его в поисках Джульет. Когда я опомнился, я уже рассказывал Ванде, почему я на самом деле отправился на гору – о нашем сумасшедшем плане снимать погибших на горе. Зачем я это сделал? Было ли это самобичеванием, вырвавшимся наружу импульсом саморазрушения из прежней моей жизни? «Быстрее! Ломай эти отношения, пока не успел стать счастливым, Сай». Эти чертовы слова лились из меня, как поток рвоты, и я даже не пытался остановить их, хотя прекрасно понимал, какой вывод сделает Ванда: я заставил Марка подвергнуть свою жизнь опасности из своих эгоистических побуждений. Я умышленно проигнорировал инструкции Тадеуша и Мингмы, чтобы получить возможность снять на видео погибшую мать Марка для своего вульгарного вебсайта.

Ванда выслушала всё это молча; лицо ее было бледным. Затем она сунула в карман плюшевого мишку и вышла из палатки. Прощай, моя очаровательная голубая мечта о жизни в Сен-Жерве-ле-Бен. Прощай, будущая карьера кинооператора и блестящая сексуальная жизнь. Впрочем, Ванда, наверное, ничего подобного и не имела виду. Теперь мне этого уже не узнать.

Не особенно задумываясь над тем, что сейчас произошло и что я делаю, я сунул дневник Джульет себе в рюкзак.

Пройдет еще целых два года, прежде чем Ванда заговорит со мной снова.

Весь долгий путь обратно в Катманду напоминал похоронную процессию. Ванда совершенно определенно дала понять, что ни при каких обстоятельствах не выдержит двадцатичетырехчасовую поездку рядом со мной, так что я примостился в углу на заднем сиденье микроавтобуса, погрузившись в прерывистую дремоту и позволив боли полностью занять мое сознание. Время от времени Говард и Робби предпринимали попытки втянуть меня в разговор, но я был способен только мычать что-то невразумительное в ответ. Слушать музыку я не мог, поэтому просто уперся лбом в стекло и вдыхал едкий запах чая с маслом, который пил наш водитель, и собственного стыда.

Когда мы заехали в город, нас окружила возбужденная толпа людей с какими-то плакатами, и нам пришлось возвращаться и объезжать перекрытые демонстрантами улицы. Я почти не обращал на это внимания. Нужно было как-то пережить еще четыре дня до вылета домой – четыре дня в гостинице со всеми остальными. Раньше я не мог дождаться этого финала поездки, мечтал, как мы с Вандой будем проводить время в Катманду, вместе обследовать город и планировать наше будущее. Но я сам всё это испортил. Если Джульет была Ангелом Смерти, то я был самим дьяволом. За одну ночь Ирени превратилась для меня в холодную Снежную Королеву – Ванда, несомненно, рассказала ей о настоящих причинах, по которым я отправился на гору. К счастью, Тадеуш остался в Тибете вместе с Мингмой и Дордже, чтобы уладить всякие бюрократические проблемы, связанные с гибелью человека в горах, так что с его гневом мне тогда столкнуться не довелось.

Вначале я избегал смотреть в зеркало, потому что как-то случайно взглянул на свое отражение и вдруг подумал: «О, привет, Эд». Но вечно продолжаться это не могло. Впервые за много лет у меня проступили ребра, кожа на руках и животе висела, как будто я надел белье большего размера. На то, чтобы побриться левой рукой, у меня ушел целый час; в душе оказалось не легче, потому что в одной руке я держал мыло, а вторая, забинтованная, была завернута в полиэтиленовый пакет.

Врач высокогорного госпиталя в Катманду, очень серьезная дама лет пятидесяти, высказалась насчет моих пальцев более оптимистично, чем Мингма, хотя, после того как я рассказал ей, что снял перчатку на высоте восемь тысяч метров, она посмотрела на меня так, будто в жизни не видела такого идиота. Вот и хорошо, поделом. Я заслуживал этого.

После этой консультации, не в силах выносить одиночество в своем номере, я устроился во внутреннем дворике отеля, прислушиваясь к городскому шуму снаружи и задумчиво обрывая лепестки бугенвиллеи. У меня вошло в привычку дожидаться, пока остальные закончат есть, и только после этого прокрадываться в ресторан, чтобы заказать себе еду. Я все откладывал звонок Тьерри. Мне хотелось во всем винить его, как в пещере Куум Пот: «Тьерри виноват. Он заставил меня сделать это. Если бы не он, то и Марк был бы сейчас жив». Но нет. Марк сам настоял, чтобы мы воспользовались шансом отыскать Джульет. Он был в плохом состоянии еще до того, как мы вышли из Лагеря III. И мне следовало вести себя жестче, чтобы остановить его. Учитывая то, как я потерял Марка, а также презрение Ванды и Ирени, мне стоило помалкивать о том, что я видел наверху.