Сара Франклин – Редактор. Закулисье успеха и революция в книжном мире (страница 10)
Джудит действительно написала Кеннету Бёрку, а он в ответ пригласил ее на литературную вечеринку. Она с радостью согласилась. Однажды теплым вечером Джудит пришла с ним в бар, ощущая новую легкость в ногах. Бёрк заказал себе виски и спросил, что пьет она. «Шампанское», – ответила Джудит. Она ликовала и была слишком взбудоражена, чтобы спать[152]. Она не рассказала ему новость до тех пор, пока они не встретились лично, поскольку не хотела портить сюрприз. Джудит хотела видеть лицо Бёрка, когда скажет ему, что поедет на лето в Европу.
Джудит все осточертело. Ей наскучило выполнять в «Даблдее» приказы других людей вместо того, чтобы самой подписывать контракты с авторами (или «приобретать» их). Ей надоело быть девушкой Рётке на полставки. Их отношения длились достаточно долго, чтобы она раз и навсегда поняла, что он обращал на нее внимание только тогда, когда это было ему выгодно. «Я очень устала находиться в унылом и меланхоличном расположении духа. Пора что-то с этим делать», – писала она Рётке, озвучивая свое недовольство[153]. От этого признания Джудит почувствовала одновременно облегчение и растерянность. Заявив о своих намерениях, она должна была определиться с тем, что ей делать дальше. Только весной 1948 года она поняла, каким будет ее следующий шаг.
К тому моменту, когда в конце 1947 года были подписаны бумаги о разводе кузины Джудит, Джейн, та была снова обручена, на этот раз с Джоном Гантером, зарубежным корреспондентом NBC[154]. Он работал с ее первым мужем Джеком Вандеркуком на радио, где и познакомился с Джейн. Пара планировала обручиться в Чикаго в марте 1948 года и пригласила Джудит в качестве единственной гостьи[155]. Потом они собирались уплыть в Европу. Им предстоял рабочий медовый месяц: Гантеру нужно было вернуться в строй.
Джудит увидела в этом шанс тоже отправиться в Европу. Несомненно, ее родители не станут возражать, если на континенте с ней будут Джейн и Джон. Не успев растерять запал, Джудит попросила в «Даблдее» отпуск. Маккормик отпустил ее на два месяца без сохранения жалованья. Только после этого она написала Рётке: «Мне это пойдет на пользу. Я побуду одна, ненадолго вырвусь из этого ужасного тупикового состояния и самое главное – немного повидаю мир»[156]. Джудит убедила отца дать ей денег взаймы и подала документы на свой первый загранпаспорт. Она также уговорила присоединиться к ней Сару Мур. Они купили билеты на пароход «Вулкания» (Vulcania), который должен был переправить их через Атлантический океан. Дорога занимала десять дней в одну сторону, а между вояжами они планировали в течение нескольких недель исследовать континент.
К апрелю Джудит переполняло предвкушение, и Кеннет Бёрк понимал почему: война наконец закончилась, и бурная культурная жизнь в Европе возобновилась. Пока они обсуждали все, что Джудит надеялась там увидеть, Бёрк заметил в другом конце бара знакомого и жестом подозвал его к себе. Это оказался Артур Кёстлер, венгерский писатель, прославившийся романом «Слепящая тьма» (Darkness at Noon) 1940 года. Джудит Кёстлеру сразу понравилась. (Ему нравились многие женщины, хотели они того или нет. Впоследствии его обвиняли в нескольких случаях сексуального принуждения и изнасилованиях)[157]. Джудит рассказала ему, что в июне уплывает в Европу. Ей хотелось посмотреть все: Флоренцию и Рим, Лондон и Париж. Кёстлер в свое время жил в Париже и дал ей несколько советов. Он назвал ей свои любимые бистро и пел дифирамбы ночной жизни города, его еде и вину. «И не бойтесь ходить в рестораны одна, – вспоминала его слова Джудит. – К вам будут очень хорошо относиться. Но нужно вести себя расслабленно». Кёстлер сказал ей, что у него там остались друзья, которые покажут ей город. Он предложил написать для нее рекомендательные письма Андре Мальро, Альберу Камю и Жану-Полю Сартру. «Всем трем! – сказала мне Джудит. – Как тут можно было устоять?» У Джудит было ощущение, что наконец-то и на ее улице наступит праздник.[158]
3
Ранним летним вечером Джудит и Сара открыли окна такси, отъезжая от Северного вокзала (Gare du Nord) на улицы Парижа. Девушки с широко раскрытыми глазами смотрели на проносившиеся мимо сады, фонтан в саду Пале-Рояля (Jardin du Palais Royal) и обширный, усеянный статуями сад Тюильри (Jardin des Tuileries). На улицах Лез Аль (Les Halles) валялись капустные листья и луковая шелуха, забытые кем-то ящики и корзины. Утром на многовековом рынке снова должна была подняться суматоха, но пока вокруг стояла тишина. Такси миновало вычурный фасад музея Лувра (Musée du Louvre), пересекло Сену по узкому мосту и подъехало к отелю во дворце Орсэ[159][160] (Hôtel Palais d’Orsay), две часовые башни которого выходили на реку.
Джудит заплатила водителю, по-туристически неловко произнеся «Мерси!». Внутри над окруженной колоннами внушительной лестницей висели люстры, освещавшие мраморные стены. В вестибюле гудели носильщики и швейцары, смеявшиеся и флиртовавшие друг с другом мужчины в галстуках и женщины в шелках с бокалами в руках. Джудит будто пронзили стрелой. На дворе стояло 16 июня 1948 года, и в Париже была полночь.
Париж освободили в августе 1944 года, однако даже после этого его жителям приходилось туго: освобождение положило конец нацистской оккупации, но не вернуло французам отопление, мясо на столах или прежний вес[161]. «Парижане, которые надеялись наполниться не только свободой, до сих пор недоедают», – сообщала из Франции американская писательница Дженет Флэннер[162]. После окончания войны система продовольственных карточек действовала еще много лет. Город был разрушен бомбардировками, и его инфраструктура пребывала в руинах.
Парижу довоенных лет не суждено было вернуться. Однако после стольких напряженных лет в воздухе ощущалось облегчение, а среди молодежи – безудержный гедонизм. Алкоголь лился рекой, и французские женщины ездили на велосипедах в лоскутных юбках, которые были настолько короткими из-за нехватки тканей, что «щедро открывали розовые бедра»[163]. В феврале 1947 года Кристиан Диор представил на улицах города свой «новый облик» (New Look): наряды с затянутой талией и подчеркнутыми изгибами из десятков метров лучших тканей. Многие смотрели на это в ужасе: после долгих лет экономии высокая мода казалась насмешкой над патриотической бережливостью, а также чем-то антифеминистским. «Мода – это ширма, которую наивным женщинам навязывают деспоты, – сострила одна писательница левого берега Парижа. – Я предпочитаю простые голубые джинсы!»[164] На рынке на улице Лепик истерзанные войной женщины сорвали платье с одной из моделей Диора в знак протеста. Но Джудит французская женственность, какое бы сопротивление она ни вызывала, казалась освежающе открытой, дерзкой и свободной. «Я чрезвычайно восхищалась французами, – призналась мне она. – И я обожала их женщин».[165]
В мае 1948 года впервые с начала войны собор Парижской Богоматери, Сент-Шапель и площадь Согласия снова озарились светом, вернув городу его привычное сияние. Тем летом, когда в Париж приехали Джудит и Сара, в нем побывало больше американских туристов, чем в любом другом году с 1929-го, – всего около 100 000 человек[166]. С собой они привезли мощь американского доллара и склонность к тратам, которые были столь же важны для французской экономики, как стройматериалы для плана Маршалла. «Нас приняли с распростертыми объятиями», – рассказывала мне Джудит. В Париже настал период надежды. Системы снабжения работали медленно, однако новые идеи свободно перетекали из истока в Сен-Жермен-де-Пре[167][168] на север[169].
Проведя первую ночь в люксовом отеле во дворце Орсэ, Джудит и Сара переехали в более скромный «Монталембер» (Hôtel Montalembert) на левом берегу и поспешили найти места за столиками кафе на бульваре Сен-Жермен[170]. «Кафе де Флор» (Café de Flore) и «Два маго» (Les Deux Magots) кишели писателями с ручками наготове. Молодая Симона де Бовуар годами по утрам работала на втором этаже «Кафе де Флор»[171]. В 1941 году она привела туда своего возлюбленного Жана-Поля Сартра, после того как его выпустили из немецкого лагеря для военнопленных. Эти двое стали завсегдатаями кафе, а первый этаж занимали Морис Мерло-Понти[172][173] и Камю. Неподалеку располагались издательства «Галлимар» (Gallimard) и «Сёй» (Seuil). Сен-Жермен был эпицентром послевоенного литературного сообщества Парижа, и Джудит хотела познакомиться с ним лично.
Вооружившись рекомендательными письмами Кёстлера, она сначала попыталась связаться с Сартром, но тот не ответил. Камю, по словам Джудит, «не было в городе». Но она не унывала: отыскав Стюарта Гилберта, британского ученого, который первым перевел «Постороннего» (L’Étranger) Камю на английский, она сходила с ним пообедать. Вскоре ее график был забит встречами с писателями, пусть в основном и американскими, а не французскими. После войны в город вернулись американские творческие деятели, которые покинули его во время оккупации. Джудит пила коктейли с Робертом Лоури, ветераном и литературным вундеркиндом родом из Цинциннати, и Джеком Вандеркуком, бывшим мужем ее кузины Джейн, который заехал в Париж в ходе репортерского задания. Тем летом там также гостили Кен Маккормик и Гор Видал. Последний прибыл в Европу, чтобы сбежать от скандала, вызванного публикацией его нового романа «Город и столп» (The City and the Pillar), в котором он признался, что он гей[174]. Сначала он отправился в Рим, где, как он слышал, мужчины могли флиртовать друг с другом более открыто[175]. Там он подружился с Теннесси Уильямсом. К июлю 1948 года они обосновались в Париже.[176]