Сара Форден – Дом Гуччи. Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности (страница 83)
Третьего ноября, в последний день судебного процесса, небо, здания и улицы отливали одним и тем же грязно-серым цветом, что не так уж необычно для миланских зим. Самек начал заседание ровно в половине десятого и объявил, что приговор будет вынесен во второй половине дня. Репортеры выбежали из зала суда, чтобы уведомить свои головные офисы. Затем Самек позволил каждому из подсудимых сделать заявление.
Патриция, одетая в черный костюм от Ив Сен-Лорана и черную куртку с капюшоном на подкладке из тонкой серебристой ткани, встала первой. Она отказалась от заявления, подготовленного ее адвокатами, предпочитая использовать собственные слова.
– Я была наивна до глупости, – сказала она. – Я оказалась вовлеченной в это дело против своей воли и категорически отрицаю, что была соучастницей.
Затем она повторила старую пословицу, которую приписала Альдо Гуччи: «Никогда не пускайте волка в свой курятник, даже дружелюбного. Рано или поздно он проголодается». Сильвана цокала языком из-за своенравия дочери и отказа читать заявление адвокатов.
Роберто и Джорджо Гуччи, каждый из которых в тот вечер наблюдал за ней в новостях по отдельности – Роберто во Флоренции, Джорджо в Риме, – были в ярости из-за того, что она упомянула имя их отца в этой грязной истории, которую сама спровоцировала.
Ближе к вечеру небо затянуло туманом, заморосил мелкий дождь. Поток журналистов и операторов потек к зданию суда, где мраморные глаза святого Амвросия мрачно смотрели на переполненный зал. Поднялся ропот, когда охранники в голубых беретах привели Патрицию и четырех ее сообвиняемых. Она устроилась на скамейке между адвокатами, ее глаза расширились, а кожа была бледной и похожей на воск. Пока журналисты и операторы боролись за место, Ночерино взял за руку Тольятти, молодого карабинера, работавшего с ним последние три года. На мгновение темная голова склонилась к светлой, и Ночерино шепнул Тольятти: «
Все взгляды следили за помощницей Самека, пока она ходила взад и вперед между битком набитым залом суда и судейскими комнатами. Отсутствовали только Сильвана, Алессандра и Аллегра. В то утро, после последних показаний подсудимых, они отправились в Санта-Мария-делле-Грацие, церковь, которая ежегодно привлекает сотни туристов современной реставрацией «Тайной вечери». Они поставили три свечи: первую – Экспедиту, святому всепрощения, как просила их Патриция. Затем они зажгли еще две – одну за Патрицию и одну за Маурицио.
Алессандра уехала в Лугано, где у нее была собственная квартира, чтобы побыть в одиночестве. Там она изучала бизнес в филиале престижного миланского университета Боккони. Она сунула в рукав три изображения святых – Экспедита, Мадонну Лурдскую и святого Антония – и попыталась сходить на занятия, но образы ее матери, адвокатов, присяжных и судьи в зале суда не выходили у нее из головы, и она не могла сосредоточиться. Она вернулась в свою квартиру, посмотрела свою любимую видеокассету – «Красавицу и чудовище» Уолта Диснея – и помолилась.
В 17:10, после почти семи часов обсуждений, прозвенел звонок и в зал ворвался Самек в сопровождении помощника и шестерых присяжных. Фотографы и телеоператоры ринулись вперед. На несколько секунд треск затворов фотоаппаратов стал единственным звуком в помещении.
Самек на мгновение оторвался от листа белой бумаги, который держал в руках, чтобы осмотреть толпу, прежде чем начал читать. «Именем итальянского народа…»
Патриция Мартинелли Реджани и все четверо сообщников были признаны виновными в убийстве Маурицио Гуччи. Самек огласил тюремные сроки, которые в итальянских судах озвучивают в момент вынесения вердикта: Патриция Реджани – 29 лет; Орацио Чикала – 29 лет; Ивано Савиони – 26 лет; и Пина Оримма – 25 лет. Несмотря на просьбу Ночерино, только киллер Бенедетто Черауло был приговорен к пожизненному заключению. Публика зашумела.
Пока телекамеры выискивали Патрицию, она стояла неподвижно, не сводя глаз с лица Самека. Когда он зачитывал приговор, ее ресницы задрожали. Она на мгновение опустила глаза, затем снова подняла, бесстрастная, когда Самек закончил читать. Он снова окинул взглядом собравшихся, сложил лист бумаги и вышел. На часах было 17:20.
Толпа в зале суда рванулась вперед, когда дверь за Самеком и присяжными закрылась. Журналисты и камеры окружили Патрицию, которая пряталась между темными мантиями своих адвокатов.
– Истина – дочь времени, – сказала она и умолкла, отказываясь говорить что-либо еще. Дедола поднес сотовый телефон к уху и позвонил в квартиру на Корсо Венеция, 38, где Сильвана и Аллегра ожидали приговора.
Когда Самек огласил приговор, кровь прилила к голове Тольятти. Он никогда не слышал, чтобы человек, заказавший убийство, получал меньше, чем киллер. Он посмотрел на Ночерино, подавил гнев и убежал из зала суда, быстро подсчитывая в уме – 29 лет? Это означало, что Патриция Реджани может выйти через 12–15 лет. Ей будет 62–65 лет. Тольятти, после всех рассмотренных им дел об убийствах, почувствовал себя разбитым.
В клетке угрюмый Бенедетто Черауло вскочил на скамейку, цепляясь за решетку, глядя на толпу в поисках своей молодой жены в толпе. Она, мать их новорожденного ребенка, заливалась слезами.
– Я знал, что это так и закончится! – крикнул Черауло сквозь толпу. – Они думают, что изобрели велосипед! Я ничего не могу сделать, кроме как кричать о своей невиновности. Я просто обезьяна в клетке!
Несмотря на суровые тюремные сроки, Пина, Савиони и Чикала вздохнули с облегчением. Все было кончено; они избежали пожизненного заключения. Они шепотом переговаривались со своими адвокатами. За хорошее поведение их могли помиловать через 15 лет или даже раньше.
Позже Самек опубликовал письменное заявление, в котором объяснил мотивы каждого приговора. В случае Патриции он подтвердил серьезность ее преступления, хотя признал влияние ее нарциссического расстройства личности, диагностированного группой психиатров, таким образом оправдывая 29-летнее тюремное заключение вместо пожизненного.
«Маурицио Гуччи был приговорен к смертной казни своей бывшей женой, которая нашла людей, готовых воплотить ее ненависть в убийство в обмен на деньги, – написал Самек. – Ее ненависть культивировалась изо дня в день без пощады к мужчине – отцу ее дочерей, – который был молод, здоров, наконец-то счастлив и которого она когда-то любила. У Маурицио Гуччи, безусловно, были свои недостатки – возможно, он не был самым заботливым из отцов и не самым внимательным из бывших мужей, но в глазах своей жены он совершил непростительный проступок: в результате развода Маурицио Гуччи лишил ее внушительного наследства и всемирно известного имени, а также сопутствующего статуса, льгот, предметов роскоши и привилегий. Патриция Реджани не собиралась прощать этого».
Самек сказал, что поступок Патриции был особенно вопиющим ввиду тяжести преступления, длительного планирования, экономических мотивов, пренебрежения эмоциональными узами, которые связывали их с Маурицио через дочерей, а также ощущений свободы и безмятежности, которые, по ее собственному признанию, она испытывала после его смерти.
Самек отметил, что расстройство личности Патриции возникло, когда ее жизнь начала расходиться с ее мечтаниями и ожиданиями.
– В течение долгих периодов, когда жизнь была щедра к Реджани, она не проявляла никаких признаков беспокойства, – отметил Самек. – Но как только этот механизм дал сбой, ее чувства и поведение вышли далеко за рамки приемлемых стандартов, и проявились признаки беспокойства. Патриция Реджани не может недооценивать серьезность того, что она сделала: убийство из-за того, что кто-то не уважал ее желания, не реализовывал ее амбиции или не оправдал ее ожиданий.
Маурицио Гуччи умер за то, что у него было – свое имя и состояние, – а не за то, кем был он сам.
Вернувшись в гостиную с розовыми стенами в квартире на Корсо Венеция, Сильвана раскачивалась взад и вперед на мягком диване перед масляным портретом Патриции во всю стену, чьи карие глаза с поволокой смотрели поверх головы ее матери.
– Двадцать девять лет, двадцать девять лет, – повторяла Сильвана снова и снова, как будто повторение слов могло каким-то образом нейтрализовать их значение. Аллегра обняла бабушку, чтобы утешить ее, а затем позвонила Алессандре в Лугано, чтобы сообщить ей новости. После того как она повесила трубку, телефон постоянно звонил, и друзья, родственники и социальный работник Патриции из Сан-Витторе звонили им, чтобы утешить их.
– Я не буду ждать 29 лет, у меня нет столько времени, – решительно сказала Сильвана, снова обнимая Аллегру. – Хватит плакать. Завтра утром в 9:30 мы должны ехать к Патриции. Мы должны вытащить ее.
На той неделе, когда Патриция была осуждена, магазины «Гуччи» по всему миру выставили в витринах блестящую пару наручников из серебра 925-й пробы, хотя пресс-секретарь заверяла звонивших, что это было «совпадением».