Сара Даниус – Смерть домохозяйки и другие тексты (страница 53)
Путешественница считает себя компетентной туристкой. Она в одиночку лазила по горам на Филиппинах. Она мастерски торгуется в лавчонках с поддельным антиквариатом. Ее не способен смутить звенящий металлодетектор. Она часто улыбается детям. Но на этот раз она забыла дома свою фотокамеру.
Путешественницу охватывают смешанные чувства. Вообще-то, она должна бы испытывать облегчение: у нее ведь теперь нечто вроде отпуска в отпуске. Она может сосредоточиться на том, что обычно называют «здесь и сейчас». Она может наслаждаться красотой просто так, не из чувства долга. Она может почитать Итало Кальвино. Или можно закопаться в свое пещерообразное жилище у кратера вулкана, накрыться с головой простыней и представлять себе места попроще.
После четырех дней сидения на террасе Путешественница вспоминает одну знакомую, которая просто обожала тюльпаны. Эта знакомая как-то призналась, что так любит тюльпаны, что готова их есть.
Путешественница обозревает грандиозный вид и желает съесть его. Вот если бы можно было просто проглотить красоту и идти себе дальше, своей дорогой. Словно ты – последний человек на земле. После тебя – хоть потоп.
Но Путешественница, конечно, не невидима. Незнакомцы – чаще всего пары – то и дело останавливают ее, даже если она бежит легкой трусцой, и просят сфотографировать их. «Просто нажмите кнопку!» – триумфально восклицают они. «Просто нажмите кнопку!»
Путешественнице никогда не доводилось так много фотографировать, документировать столь многих обладателей счастливого жребия, быть смущенной свидетельницей самых интимных мечтаний незнакомцев.
Прогулки по деревушке обретают странный рисунок. Путешественнице постоянно приходится либо пробегать мимо вприсядку, либо останавливаться, чтобы не помешать фотографирующимся американским парам или французским семействам.
Однажды вечером тень нашей Путешественницы падает на чью-то чужую мечту. Немецкий турист фотографирует свою спутницу в лучах заходящего солнца. Загорелая спутница позирует возле полуразвалившегося дома, на фоне двери с облупившейся васильково-голубой краской. На женщине – белоснежное платье на пуговицах спереди, длиной до колен. Мужчина просит спутницу расстегнуть пару пуговиц снизу, и еще парочку, чтобы было видно правое бедро, вот так, да. Солнце, небо, море, женщина.
И как раз в тот момент, когда мужчина нажимает на кнопку, наша Путешественница проходит мимо и становится причиной кратковременного солнечного затмения. Ее тень навсегда останется в чужой фантазии.
Путешественница устремляется прочь по переулкам. Она углубляется всё дальше и дальше в открыточные виды. И вот ее больше не видно.
Джеки словно океан: Уэйн Кёстенбаум
Однажды Джеки Кеннеди посетила Индию. Это было в 1962 году. Ассистентка Джеки, миссис Болдридж, осталась очень довольна работой индийского персонала. В знак благодарности она подарила прислуге фотографию первой леди США.
Вскоре после этого миссис Болдридж побывала в гостях в скромном жилище той самой прислуги. На стене висели три картинки, и возле каждой горела лампада, создавая атмосферу сакрального спокойствия. Святынями оказались индуистский бог, христианская Мадонна – и Джеки Кеннеди. Вот такая смесь религиозного и мирского, мифологии и массовой культуры, Востока и Запада. Неужели эти люди не умели отделять зерна от плевел?
Уэйн Кёстенбаум не говорит об этом прямо – для этого он слишком деликатен, – но суть как раз в обратном. Приведенная выше история отражает именно американский подход и тот образ Джеки, который закрепился в коллективном бессознательном. Джеки стала иконой для индийцев именно потому, что прежде стала иконой в США. Она сделалась массмедийным фетишем и воплощением всего, о чем мечтали в те времена.
Неизменная характеристика Джеки-иконы – «замороженная» элегантность, как бы говорящая нам: «Я подготовилась к вашим взглядам». Но на самом деле икона была немой. Джеки редко высказывалась публично. Она не давала интервью, а ее друзья умели держать рот на замке. Упрямое молчание Джеки открывало доселе невиданный простор для массмедийной иконографии.
Именно этот культурный феномен исследует Кёстенбаум в книге «Джеки под моей кожей: Интерпретируя икону» («Jackie Under My Skin: Interpreting an Icon», 1995). Здесь автор разрабатывает затейливую форму культурной антропологии. Кёстенбаум отталкивается от того, что знает лучше всего: от самого себя. В конце концов, идолопоклонство – всего лишь одна из форм нарциссизма. И если мы хотим приблизиться к пониманию наших современных идолов, то начать должны с изучения собственных потаенных фантазий.
Кёстенбаум – профессор английской литературы, живет в Нью-Йорке и, среди прочего, является автором получившей хвалебные отзывы книги об опере, эстетике и гомосексуализме[112]. Он предпочитает держаться от академического мира на расстоянии вытянутой руки. Что вовсе не мешает ему в случае необходимости ссылаться на философскую концепцию Эдмунда Бёрка о возвышенном в искусстве. Например, в таком высказывании: «Джеки словно океан: она внушает страх»[113]. Или – почему бы нет? – обращаться к теории времени историка религии Мирчи Элиаде. Например, в следующем пассаже:
Мир Джеки принадлежит иному времени: сакральному, где всё может происходить одновременно, где молодые молоды навечно, где можно покупать вопиюще дорогие платья и посылать счет за них в Olympic Airways[114].
Если у Кёстенбаума и есть какой-то авторитет в мире интеллектуалов, то это Ролан Барт. В книге Кёстенбаума легко узнается узнается тот же тихий экстаз, тот же научный интерес к деталям, то же постоянное балансирование между претенциозностью и проницательностью, патетикой и гениальностью. Узнаваема и страсть к конкретике, будь то краснота помидора или идеально ровные ключицы.
Кёстенбаум «расчленяет» Джеки на ряд значимых, по его мнению, составляющих: «Солнцезащитные очки и шарфики Джеки», «Джеки и склонность к повторам», «Джеки и обычные вещи», «Джеки и вода, Джеки и ветер» и так далее. Постепенно создается ощущение, что сумочка Джеки живет своей собственной жизнью. Она – полноправное действующее лицо. На полном серьезе. Мы также становимся свидетелями того, как ветер создает возвышенные творения из волос Джеки. А еще мы видим, как ее шляпки-таблетки летают сами по себе, словно нло, по идеологическим просторам шестидесятых.
Книга Кёстенбаума раскрывает перед нами другой мир, вселенную Джеки, в которой качества, обычно ассоциируемые с понятием «человек», – интенциональность, сознание, способность действовать – растворяются в обыденных вещах и явлениях. Белое платье Джеки, геометричное, идеально скроенное и тщательно отутюженное, описывается с той же серьезностью, что и железный занавес. Мир Джеки – это мир мечты, в котором предметы и жесты следуют в ином порядке, сгущаются, развеиваются, изменяют очертания. И было бы неразумно недооценивать значимость всего этого для наших коллективных фантазий.
Долгое время считалось, что политическая роль Джеки была, по сути, чисто визуальной, декоративной. В своей книге Кёстенбаум умело смещает фокус и дает возможность понять, что визуальная роль Джеки была в первую очередь политической. Конечно, это предполагает достаточно широкий взгляд на само понятие политической жизни, но тех, кто обладает таким взглядом, ждет настоящее удовольствие от чтения.
Стекольная фабрика «Оррефорс» и мой дедушка-управляющий
Эта история началась во время переезда, с картонной коробки, помеченной надписью «кухня». В коробке обнаружился старый папин сервиз производства стекольной фабрики «Оррефорс»: двадцать бокалов и два графина. Сервиз достался мне в наследство от папы. Он всегда относился к этим бокалам с особой нежностью и выставлял их на стол по самым торжественным случаям – например, когда к нам на традиционный рождественский обед приходили две папины сестры. Тетушки пели праздничные песни надтреснутыми пенсионерскими голосами, угощались селедкой с картошкой, а затем заводили обычные разговоры о старых добрых временах, о праздновании Рождества в Фалуне, с мамой и папой, или в Мальмё, или в Оррефорсе.
«Вы должны помнить, – говорила тетушка Маргарета, поворачиваясь к нам с сестрой, – вы должны всегда помнить, что ваш дедушка был управляющим».
Упомянутый дедушка умер тридцать лет назад, и мы с сестрой никогда его не видели. Мы были совсем еще детьми. Мы не знали, что такое «управляющий», однако догадывались, что это должно быть что-то здоровское. Но после тетушкиных слов отчего-то воцарялась неловкая пауза. Папа покашливал, тетушки разглядывали узоры на своих тарелках.
Затем предмет беседы резко менялся. Передовица газеты