Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 81)

Наступила полная тишина.

– Дым… – прошептал Гортензий своему коллеге по защите. – Пустые слова.

– Пустые слова, – согласился Котта, – однако блестящие. И люди его слышат.

Он указал на публику, сделав едва заметный, но недвусмысленный кивок, который заставил Гортензия повернуться к горожанам, наводнившим в то утро базилику Семпрония.

Действительно, речь Цезаря о смысле этого разбирательства поразила всех присутствующих, особенно тех, кто стоял за популяров, требовавших преобразований и передела богатств: таких было большинство. Цезарь затронул саму природу римской власти, и граждане желали видеть, как далеко он зайдет, критикуя образ правления, введенный Суллой и увековеченный оптиматами.

Македоняне слушали Цезаря затаив дыхание, поскольку это касалось их непосредственно, однако слова обвинителя тронули судей и прочих поборников старины, желавших сохранить прежние порядки, при которых над всем царила и всем распоряжалась горстка оптиматов: они внимательно следили за тем, как далеко зайдет молодой защитник в нападках на существующую власть.

Так или иначе, всех захватила вдохновенная речь Цезаря.

Помпей знал об опасениях оптиматов и, будучи председателем суда, а после отбытия Метелла в Испанию – вождем наиболее косных сенаторов, был готов ради приличия разрешить Цезарю высказаться, прерывая его в случае надобности – не все можно говорить во всеуслышание.

Цезарь чувствовал, что не только взгляды, но и мысли всех собравшихся устремлены к нему. Хорошо это или плохо, его время пришло.

– Защитник Гортензий вкратце сообщил нам, почему он считает нужным оправдать подсудимого по всем обвинениям. Ради краткости он свел длинную череду преступлений к незначительным упущениям, не связанным непосредственно с его действиями: да, храм Афродиты разграблен, однако, по мнению защиты, это случилось еще до прибытия обвиняемого в Фессалонику. Да, пшеницу якобы завезли из Египта, однако это голословное утверждение, его подкрепляют лишь показания со стороны защиты, принадлежащие самому Долабелле. Да, моих первых свидетелей убили, однако это всего лишь случайность; я привел новых, но один подкуплен мной, второй – безумный старик, третий – женщина; так или иначе, защита отвергает их. Следовательно, обвиняемый невиновен. Вот каковы их доводы – будто македонянам, прибывшим сюда из Фессалоники, не на что было потратить те скромные средства, которые остались у них после пребывания алчного Долабеллы в их провинции, кроме как на оплату дорогостоящего разбирательства по вымышленным преступлениям. А опозоренной женщине хочется одного: публично унизить себя перед сотнями незнакомых людей. Кому может прийти в голову, что эти македоняне и эта женщина готовы потратить деньги впустую или пойти на ненужное унижение ради собственных выдумок?

Цезарь остановился. Поднес левую руку ко рту. Ему нужна была вода, но он не хотел идти за чашей. Пока рано. Он позволил гневу увлечь себя, но тщательно следил за своей речью и сумел зажечь сердца многих присутствующих, склонных верить ему, а не защитникам Долабеллы. Он читал это в глазах собравшихся, которые напряженно смотрели на него. Значит, надо продолжать в том же духе.

И он продолжил.

Речь захватила его самого.

– Итак, я не буду краток. – Он посмотрел на настройщиков клепсидр и быстро взглянул в глаза Помпею. – Я прошу председателя суда, чтобы он велел настройщику отойти от водяных часов, которые отсчитывают время, отведенное для моей речи. Если защитник не использовал все время, которое у него имелось, это не означает, что я не имею права сполна использовать свое. Клепсидры полны, все шесть. И я позабочусь о том, чтобы они опорожнялись, как положено, одна за другой, но поскольку они готовы, я не вижу необходимости в присутствии настройщика.

Помпей посмотрел на обвинителя, строго и бесстрастно.

Как и предполагал Цезарь, Помпей действительно велел настройщику кое-что сделать с часами перед заключительным выступлением обвинителя на случай, если его потребуется сократить. Помпей не предполагал, что молодой обвинитель обратит внимание на такие подробности. Тем не менее, столкнувшись с прямым и публичным вызовом Цезаря, Помпей, чувствовавший на себе пристальное внимание публики, столпившейся в базилике Семпрония, был вынужден кивнуть настройщику; тот встал и отошел на несколько шагов. Память о дерзкой выходке юного Цезаря Помпей запрятал в глубине сердца. Он был не из тех, кто забывает или прощает дерзости.

Стоя в середине зала, Цезарь тоже кивнул. Затем поднял правую руку и пригладил свои длинные волосы. Ему нравилось ощущать их прикосновение к коже, хотя он понимал, что теряет их с угрожающей скоростью. Это его беспокоило. Склонность к преждевременному облысению пугала, но сейчас он был занят другими вещами, другими делами. Он оставил волосы в покое и продолжил:

– Нет, я не буду краток, но и не буду излишне пространен. Я стану держаться золотой середины, но все-таки перечислю все, что здесь произошло: ни защита, ни обвиняемый не допускают, что Долабелла присвоил деньги от налогов, собранных на починку Эгнатиевой дороги, при этом даже сам обвиняемый признает, что ее проезжая часть в плохом состоянии. В свое оправдание он заявил, что, когда прибыл в Фессалонику, дорога была еще хуже. Клянусь всеми богами: за два года управления провинцией можно не только починить дорогу, но и проложить новую! Если бы все наместники, преторы, консулы и проконсулы управляли настолько же умело, как Долабелла, Рим был бы отрезан от остального мира, не осталось бы ни единой дороги, позволяющей куда-нибудь добраться. Власть наместника такова, что он может соорудить две дороги, ведущие из Диррахия в Византий, одну для проезда туда, другую – для проезда обратно.

В базилике снова раздался смех.

Довольно продолжительный.

Преконам пришлось приложить все усилия, чтобы восстановить тишину.

Цезарь воспользовался паузой, подошел к столу обвинителя и сделал то, чего хотел давно: припал к воде. Он пил медленно. В горле пересохло от множества сказанных слов, а кроме того, сказывалось огромное напряжение.

Он вернулся в середину зала.

Все взгляды были обращены на него.

– Защита не только отрицает присвоение обвиняемым государственных средств, но также недооценивает моих свидетелей и мои доводы. «Они ожидали от меня большего». Так мне и сказали. Они высокомерно пренебрегли даже словами опозоренной молодой женщины, сказанными здесь, перед всеми. Они издевались над ней, обвиняли во лжи, причем защита ссылалась лишь на то, что свидетель – женщина. Дабы подкрепить свои доводы, защитник Гортензий привел примеры из мифов, случаи, когда женщины отрицательно влияли на ход истории. Подборка, если хотите, явно предвзятая. Ведь точно так же мы могли бы упомянуть другие случаи, когда женщина вела себя иначе и вовсе не была виновна в бедах, преследующих нас поныне. Более того, вспоминая богов и события прошлых лет, мы приходим к выводу, что женщине можно доверять так же, как и мужчине, если не больше.

– Это надлежит доказать, – перебил его Гортензий; он встал и развел руками, издав деланый смех, который, однако, подхватили лишь несколько человек, сочувствовавших оптиматам и разделявших их взгляды.

Цезарь вышел вперед, принимая брошенный ему вызов:

– Напоминаю защитнику, что клепсидры отсчитывают мое, а не его время. Как бы то ни было, давайте поговорим о порядочности – или непорядочности – женщины и начнем с того, что бог обмана Долос – не женщина, а мужчина. Женщину часто упрекают в непостоянстве и ветрености, однако в самой «Одиссее» говорится, что Пенелопа оставалась верна своему мужу Улиссу, пока его не было на Итаке: она подвергалась суровому испытанию на верность и преданность, которое, мне кажется, выдержали бы лишь немногие мужчины.

Цезарь прервался и пристально посмотрел в глаза Помпею.

Весь Рим знал, что председатель связал себя узами брака с Антистией, своей первой женой, чтобы руководить по своему усмотрению судом во главе с его тестем, а затем бросил жену по приказу Суллы. Помпей уж точно не был примером верности. Он был верен только своим амбициям.

Помпей ничего не сказал, однако отметил про себя, что Цезарь предпринял очередной натиск, делая все возможное, чтобы выставить в неприглядном виде обвиняемого, а заодно и председателя. По-видимому, приговор его больше не волновал.

Намекнув на непостоянство Помпея, Цезарь продолжил:

– Пенелопа оставалась верна. До самого конца. Но это еще не все. Мы помним, что Рим основали потомки Энея и что Эней произошел не от бога, а от богини – самой Венеры. Рим божественен: в его жилах струится кровь богини. Но есть и другое божество, к которому мы относимся по-особому, – прямо здесь, всего в нескольких шагах от базилики, мы воздвигли круглый храм во имя богини Весты. В храме этого женского божества хранится самое священное, что было в нашей истории, – огонь Весты: покуда горит его пламя, Рим незыблем. Давайте спросим себя: кому мы поручили защиту священного пламени, от которого столько зависит? Мы могли бы поставить возле него дюжих легионеров или ветеранов нашего могущественного войска. Могли бы доверить его охрану гладиаторам или другим бойцам, которые защищали бы священный огонь ценой собственной жизни. Но нет, с древних времен заведено, что священное пламя Весты охраняют и поддерживают шесть девственных жриц. Именно им мы доверили защиту священного пламени. Шести женщинам: весталкам.