Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 79)

– Разграблен, – снова признался Долабелла. – Но это случилось до того, как я приехал в город. Македоняне не религиозны и не привыкли заботиться о своих святынях. Когда я прибыл в столицу провинции, то обнаружил, что из храма пропали статуи и все сокровища.

– Да будет так, – продолжал Гортензий, ни минуты не сомневаясь в утверждениях подзащитного и принимая их как неоспоримую истину. – Таким образом, остается опровергнуть или подтвердить лишь обвинения македонянки, опозоренной, как она сама заявила в суде. Может ли бывший наместник Македонии пролить свет на это событие и объяснить, что именно произошло между ним и этой женщиной?

– Все очень просто: она заманила меня к себе, – ответил Долабелла. – Мне показалось странным, что молодая женщина, тем более аристократка, взяла на себя смелость пригласить меня в свой дом, но из вежливости согласился. Когда я пришел, она встретила меня одна, облаченная в одежду для плотских утех, и с самого начала вела себя соблазнительно. Я вдовец. Я решил откликнуться на ее любовный призыв. Если она не боится позора, это ее дело. Скорее всего, она рассчитывала, что я повезу ее в Рим и обеспечу ей роскошную жизнь в своем доме, но я предпочту македонянке любую римскую женщину.

Он расхохотался. Вслед за ним хихикнули допрашивавший его защитник, кое-кто из публики и даже судьи.

Миртала, Пердикка, Аэроп, Архелай, Орест и прочие македоняне угрюмо молчали и сжимали кулаки, едва сдерживая ярость; ложь Долабеллы и смех судей усиливали ее с каждым мгновением, превращая в смертельную злобу.

– Думаю, все предельно ясно, – сказал Гортензий, когда смешки стихли. – У защитников больше нет вопросов, и они не станут вызывать дополнительных свидетелей. Защита не желает затягивать этот театр и лишний раз утомлять судей.

Затем Помпей предоставил слово обвинению.

Цезарь не встал. Он остался сидеть, пристально глядя на Долабеллу.

Они не обменялись ни словом. Точно так же не разговаривали они пять лет назад, когда Сулла вызвал Цезаря к себе и принимал его в обществе Долабеллы. Они переглядывались, наблюдали друг за другом, но не разговаривали. Говорил только Сулла.

Наконец Цезарь встал и медленно вышел в середину зала.

Окинул взглядом публику.

Поглубже вдохнул.

Наконец раздался его мощный голос:

– Testis unus, testis nullus[64], – начал молодой обвинитель. – Единственный свидетель приравнивается к отсутствию свидетелей. Защитник желает скрыть свою неспособность предоставить свидетельства, подтверждающие слова обвиняемого, дабы не затягивать дело, которое считает чем-то вроде театрального представления. Заметьте, для защиты все происходящее в этом зале – представление, насмешка, фарс. Кто же для него тогда судьи, участвующие в этом так называемом фарсе? Но нет, я не стану продолжать, я уже вижу, что защитник обвиняемого вот-вот встанет и велит не вкладывать в его уста слов, которых он не произносил. Итак, вернемся к защите, к ее единственному свидетелю, то есть к самому обвиняемому. – Он повернулся к Долабелле. – У меня было несколько свидетелей, способных подтвердить обвинение, как я уже объяснял несколько дней назад на divinatio, но двое главных, жрец храма Афродиты, служивший там во время правления обвиняемого в Македонии, и строитель, которого обвиняемый нанял якобы для починки Эгнатиевой дороги, двое свидетелей, могущих поведать о том, как обвиняемый разграбил храм и не вложил ни сестерция в починку римской дороги, пересекающей Македонию, были убиты… Заколоты неизвестным злодеем… – Он повторил эти слова, подошел к столу, стоявшему в углу для защиты, где сидел Лабиен, развернул один из папирусов, достал чистый, блестящий кинжал и показал всем. – Точно такие же кинжалы, воткнутые в спины свидетелей, отняли у них жизнь. Это все, что оставили наемные убийцы на месте своего гнусного злодеяния. Кинжал, подобный этому.

Долабелла молчал. Пока обвинитель лишь намекал, что оба убийства могли быть следствием его распоряжений. Ему было любопытно, осмелится ли Цезарь облечь свой намек в слова.

Цезарь тоже молчал, решительный и спокойный. Долабелла приговорил его к смерти… Так почему бы не пуститься во все тяжкие?

– И я уверен, что эти кинжалы, – он снова поднял и показал пугио с острым сверкающим лезвием и белой рукоятью из слоновой кости, – были использованы для убийства наемниками Гнея Корнелия Долабеллы, виновного в этом деле.

Гортензий поднялся ipso facto.

– Обвинение голословно и бездоказательно, – возразил он. – Быть может, нашего подзащитного собираются сделать соучастником всех убийств, которые ежедневно совершаются в Риме и в его многочисленных провинциях?

Цезарь повернулся к Гортензию.

– Думаю, не всех, – сказал он, рассмешив часть публики.

Помпей посмотрел на преконов. Заседанием грозило стать неуправляемым. Старейший из преконов встал и потребовал тишины:

– Favete linguis!

Смех прекратился. Цезарь возобновил свою речь, не дожидаясь, когда председатель даст ему слово.

– Нет, не всех, но я твердо убежден, что наемники, убившие моих свидетелей, вонзившие кинжалы в спины невинных людей, состояли на жаловании у обвиняемого. – Он пристально посмотрел на Долабеллу. – Разве не так?

По лицу Гнея Корнелия Долабеллы расплылась улыбка. Наивность юного обвинителя казалась ему почти невероятной. Нужно было всего лишь опровергнуть его слова, и дело с концом. Убедительные показания знаменитого римского сенатора против лепета безвестного и неопытного мальчишки.

– Нет, я не приказывал убивать этих людей. К тому же весь Рим знает, что мои наемники не носят кинжалов с рукоятью из слоновой кости: рукояти их острых кинжалов выкрашены в красный и черный. Они совсем не похожи на тот, который показывает обвинитель, утверждая, что кинжалы, которыми закололи его свидетелей, принадлежали моим людям.

Цезарь неподвижно стоял в середине зала. Мгновение-другое он выглядел удивленным, так, будто бы вновь потерпел поражение. Но прежде чем в зале поднялся ропот, он снова заговорил.

– Кинжал, который я держу в руке, принадлежит мне, – сказал он. – Это подарок моей жены. Кинжалы, воткнутые в спины свидетелей обвинения, выглядели иначе. Я сделал вид, что этот кинжал принадлежал убийцам, но нет. – Он медленно подошел к столу, за которым сидел Лабиен, и встал так, чтобы публика и судьи увидели два кинжала с засохшей кровью на остриях, лежавшие под папирусами, которые он снял и отложил в сторону.

Цезарь опустил кинжал, подаренный Корнелией, взял за острие два кинжала, лежавшие на столе обвинения, и поднял их так, чтобы рукояти, красная и черная, были хорошо видны.

– Вот кинжалы, которыми убили свидетелей обвинения: обвиняемый сам сообщил, что именно такими обычно пользуются его наемники. И у меня есть живые свидетели, могущие подтвердить, что это действительно те самые кинжалы, которые нашли в спинах убитых македонян, жреца и строителя.

Долабелла пошевелил губами, не открывая рта и учащенно дыша. Он посмотрел на Гортензия и Котту. Гортензий встал.

– Это ничего не доказывает. Это косвенное свидетельство, – возразил он. – Такими кинжалами пользуются не только наемники нашего подзащитного. Мы даже не можем быть уверены, что эти кинжалы – действительно те самые, которыми убили свидетелей.

Цезарь улыбнулся. Он вынудил Долабеллу дать, почти бессознательно, показания против себя самого.

– Возможно, это косвенные доказательства, но что именно они доказывают или не доказывают, решают не защита и не обвинение, а пятьдесят два судьи, потому что мы не в театре, не на фарсе, не на представлении в Большом цирке, а в суде, в базилике Семпрония. – Он повернулся к судьям. – К показаниям, представленным обвинением на prima actio, я добавляю показания обвиняемого… против себя самого. – Он снова повернулся к Гортензию. – Неужели на этот раз защитники начнут утверждать, что обвиняемый лжец? Или что он безумный старик и не помнит, в какие цвета окрашены рукояти кинжалов, которыми пользуется его личная охрана? Это было бы забавно.

И снова по залу разнесся смех.

Под пристальным взглядом Помпея преконы снова призвали публику к порядку, и в базилику Семпрония вернулась тишина.

Все думали, что допрос обвиняемого закончен, поскольку обвинитель направился в свой угол, как вдруг Цезарь встал, обернулся и посмотрел на Долабеллу:

– Последний вопрос: считает ли обвиняемый, что македоняне заслуживают справедливости, нашей справедливости?

Обвиняемый откинулся на спинку кресла и повернул голову, не переставая косо поглядывать на Цезаря. Вопрос был неожиданным и, по сути, не относился к делу. Разумеется, согласно римским законам македоняне имели право привлечь к суду бывшего наместника своей провинции при посредничестве другого римского гражданина – например, Цезаря, согласившегося выступить обвинителем с их стороны. Так все и было. И вдруг юный защитник просит его дать ответ на этот внешне простой вопрос.

Долабелла не усмотрел подвоха. Он не видел, как, выражая свое мнение, можно настроить против себя суд, желавший его полного оправдания; не видел он и того, каким образом высказывание по этому вопросу могло ему навредить. Выпрямившись, он громко ответил:

– Честно говоря, я считаю, что македоняне, как и любой неримский народ, не заслуживают того, чтобы на них распространялось наше правосудие. Рим – для римлян, и римские законы должны применяться только к римлянам. Тем более, если речь идет о народе побежденном и слабом, как эти македоняне, которые пали и уже не поднимутся. Они живут памятью о прошлом, более или менее ярком, но забывают, что теперь их судьба напрямую зависит от нашей воли. Александр, их великий Александр, уже много веков мертв и похоронен в…