Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 74)
На этом Сулла завершил свою речь. Вернувшись на ложе, он взял кубок и отпил вина, ожидая ответа Цезаря.
– Я не такой, как ты, славнейший муж, и боюсь, что при твоем правлении я никогда не стану сенатором. И я сожалею об этом. Мое восхождение по лестнице должностей даже не начнется, если я не дам тебе слово, и все-таки я не собираюсь разводиться с Корнелией.
– Почему? – спросил Сулла, охваченный неподдельным любопытством. – Мне назло?
– Я не люблю получать приказы от кого бы то ни было, славнейший муж, но есть еще одна важная причина.
– Какая же?
– Я люблю свою жену.
– Это был брак по расчету, устроенный твоим дядей и Цинной. – Сулла развел руками и поднял брови, изображая полное непонимание.
– Как бы то ни было, славнейший муж, я люблю жену, я поклялся ей в верности и соблюдаю свою клятву.
– Я тоже соблюдаю свои клятвы, – повторил Сулла с ледяным спокойствием. – Я поклялся, что новому порядку не будут угрожать ни родственники, ни приспешники Мария. Остается еще Серторий, бывший помощник твоего дяди, окопавшийся в Испании, но этот вопрос я решу, даже не сомневайся, а ты останешься здесь, в Риме.
Цезарь ждал приговора.
– Можешь идти, – заявил Сулла, к его удивлению.
Цезарь моргнул и нахмурился. Легионеры убрали мечи в ножны и отступили в углы атриума. Цезарь покосился на Лабиена, который по-прежнему смотрел на него с недоверием. Оба поспешно зашагали к выходу. Ликтор бросился за ними, пока диктатор не передумал и не решил казнить обоих, а может, и всех троих прямо здесь, на месте.
Сулла и Долабелла остались одни, если не считать многочисленной стражи, охранявшей атриум.
– Почему ты его отпустил? – спросил Долабелла. – Если он тебя так беспокоит, почему бы не убить его немедленно?
– Не здесь. Не у меня дома. В Риме по-прежнему много популяров. И пусть лично я не признаю его назначения фламином, его последователи и весь плебс видят в нем жреца Юпитера. Сначала я должен разобраться с этим, отстранить его от священства, пока же посмотрим, как он себя поведет. Нужен лишь повод, чтобы обвинить его в чем угодно, потом устроить разбирательство, ходом которого мы будем управлять, а затем мы его казним. Действовать согласно закону спокойнее и… надежнее.
LVIII
Смертельный удар
– Почему ты вернулся? – спросила мать.
– Я хочу доказать, что никого не боюсь, – решительно ответил Цезарь.
– А следовало бы, мой мальчик, следовало бы бояться. И даже очень, – наставительно проговорил Аврелий Котта.
Лабиен, проводивший друга до дома, ничего не сказал: он молча смотрел, как Цезарь подошел к жене и обнял ее. По щекам Корнелии текли слезы. Она была напугана.
– Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, – пробормотала она, всхлипывая.
– Дело не только в нашем браке. Даже не будь я женат на тебе, он бы ненавидел меня точно так же. Главное – я племянник Мария. – Цезарь посмотрел на мать. – Марий меня предупреждал, но я не поверил: как он сказал, они никогда не простят мне того, что я его племянник.
Аврелия вздохнула. Сыну стоило бы уехать из Рима, но он был упрямым. Или решительным. Храбрым – или безумным. Что ж, время покажет.
Не прошло и двух дней, как в атриум дома Юлиев прибыл гонец из Сената. Цезарь прочитал послание. Рядом были мать, дядя Котта, молодая жены Корнелия и верный Лабиен.
– Они сообщают, что лишили меня священства. Я больше не фламин Юпитера, – объявил он. – Он не остановится ни перед чем. Ничто не вызывает у него почтения. Кроме силы.
– Я думала, будет хуже, – заметила Аврелия.
– Отстранение тебя от священства – только начало, – парировал Котта.
Никто ничего не сказал.
Брат Аврелии был прав. Но все это обещало быть небыстрым. Действуя тщательно, как врач, вырезающий сложнейшую опухоль, Сулла стремился лишить Юлия Цезаря права участвовать в общественной жизни Рима. А может, и вовсе лишить его жизни.
– Сулла не признавал моего назначения фламином, так как считал, что все законы и назначения Мария и Цинны не имеют силы. Он цепляется за внешнюю сторону дела, чтобы оправдать свои действия одновременно перед сенаторами и плебсом… – Цезарь помолчал, прошелся по атриуму; внезапно остановился и окинул взглядом собравшихся. Глаза его блеснули. – Хорошо, я буду играть на их доске, их фишками, по их правилам, при их новом правлении. Я попробую стать квиндецемвиром священнодействий,
Все изумились. По мнению Котты, Цезарю предстояла неравная и бессмысленная борьба, но Аврелия понимала, что сын твердо намерен не сдаваться. Это восхищало ее, но в то же время она опасалась риска, которому Цезарь подвергнет себя, выставив свою кандидатуру: Сулла истолкует это как публичный вызов его власти.
– Что, говоришь, он сделал? – спросил удивленный Сулла.
– Выдвинулся в квиндецемвиры, – повторил Долабелла. – В эту жреческую коллегию избираются через комиции, над которыми мы, сенаторы, не властны. Это откровенный вызов.
– Да уж, – согласился Сулла. – Но избирателей можно подкупить, как и наших сотоварищей в Сенате. К тому же за гораздо меньшие деньги: пусть приобретут столько голосов, сколько потребуется, главное – чтобы его не избрали. Да, и прикажи изъять имущество. Пусть он лишится денег и не сможет соперничать с нами в торгах за голоса. – Сулла задумался. – У Цинны было полно денег; пусть отнимут приданое, которое получила его дочь, выйдя замуж за Цезаря. Ему не на что будет купить избирателей. Это лишит его сил. – Он улыбнулся сквозь зубы. – Как забавно.
– Что именно?
– Делать его все более одиноким, брать в кольцо – постепенно, не торопясь. Это будет похоже на медленное удушение. Так веселее.
Долабелла кивнул и вышел из атриума, чтобы дать необходимые распоряжения слугам, ожидавшим в прихожей. Все должно было делаться четко и быстро: предстояли выборы, и следовало купить голоса.
Цезарь смотрел в пол. Он сидел на ложе, не растягиваясь на нем. Мать, молодая жена, дядя Котта и Лабиен слушали его молча.
– Я все испортил, бросив вызов Сулле. Он не просто изъял имущество нашей семьи, но и лишил Корнелию ее приданого. И в квиндецемвиры меня так и не выбрали. Сулла купил столько голосов, сколько требовалось. Простых людей, народ подкупить так же несложно, как и сенаторов.
Он выделил голосом последние слова, будто в свои восемнадцать лет пережил откровение или на него хлынул ледяной ливень действительности, промочивший его до костей. Те самые люди, за чьи права он боролся, бросили его ради горстки сестерциев. Был ли смысл в этой борьбе?
Аврелия прекрасно знала своего сына. Ей было ведомо, о чем она думает.
– Народ Рима достоин того, чтобы за него сражаться, – заговорила она. – Кого-то можно купить за деньги, но это не означает, что все страждущие, голодающие и угнетаемые корыстными сенаторами не заслуживают защиты. Однако этого удара, сынок, ты не вынесешь. Тем более сейчас, когда Сулла достиг вершины могущества. Главное – твоя жизнь. Замысел остается прежним: ты покидаешь Рим как можно скорее. На те деньги, что у нас остались. В ближайшее время Сулла велит задержать тебя. Сначала он хотел сделать тебя всеобщим посмешищем на выборах, теперь борется с тобой лично. Возьми все наши деньги и уезжай из Рима. Золото в мешочках по-прежнему в твоем распоряжении. Наши друзья обязательно помогут Корнелии, твоей дочери, сестрам и мне.
Подавленный поражением Цезарь кивнул, по-прежнему сидя на краю ложа.
– Это не сломало тебя, сынок, – добавила мать, – ты не развелся с Корнелией, чего Сулла желал больше всего, и не перешел на его сторону, но он взял верх. Беги из Рима сейчас же, а я постараюсь сделать все возможное, чтобы ты мог вернуться. А если не выйдет, есть другой выход, но потребуется терпение.
– Что за выход, матушка?
– Сулла немолод. Он скоро умрет. И тогда тебе представится удобный случай, но до тех пор я постараюсь сделать все, чтобы он разрешил тебе вернуться. А теперь – прочь из Рима, пока не стало поздно.
LIX
Беглец
Они вышли под прикрытием ночных теней. Аппиева дорога вела на юг. Всматриваясь в сумрак по обе стороны дороги, они с Лабиеном шагали по старым плитам, уложенным столетия назад. Они боялись ночной стражи, но успели сбежать, покинув Рим за несколько часов до того, как Сенат постановил задержать Юлия Цезаря. Это давало им преимущество во времени.
– Дорогу рано или поздно придется починить, – заметил Цезарь.
Лабиена удивило это замечание. Цезарь был прав. Скверное состояние дороги уже стало предметом обсуждения в Сенате, но из-за споров между популярами и оптиматами смета на ее восстановление так и не была утверждена.
– Что ж, – заметил Лабиен, – давай сосредоточимся на твоем выживании, как сказала бы твоя мать. Аппиевой дорогой займешься потом.
Он сказал это в шутку, но Цезарь ответил серьезно:
– Да, однажды дойдет очередь и до нее.
Он пристально смотрел на старые, выщербленные плиты.
Лабиен удивился. Это было свойственно его другу: говорить неожиданные вещи тогда, когда их не рассчитывают услышать.
Они ускорили шаг.