Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 76)

– Вот почему вы ни с того ни с сего пришли к выводу, что он ходит на охоту и только на охоту. Брал ли он с собой какие-нибудь вещи, воду, снедь, когда шел в горы? – спросил центурион, все больше злясь на подчиненного начальника.

Опцион заморгал.

– Да, и немало… Но мы думали, это припасы, нужные для охоты.

– А когда он возвращался с этой своей охоты?

Опцион сглотнул слюну.

– На следующий день, – тихо признался он.

– А вам не приходило в голову, что он берет с собой слишком много припасов на одну ночь? – заключил Корнелий Фагит, возмущенный тупостью своих подчиненных. Он ругал себя за то, что не проявил должного рвения и не поставил слежку как надо.

Но тут произошло то, что полностью поглотило внимание центуриона и заставило его, к облегчению опциона, забыть о разговоре: Лабиен и лекарь свернули с дороги и направились в горы.

– Неужто на охоту теперь ходят с врачом? – спросил Корнелий, не ожидая ответа ни от кого из своих людей. – Клянусь Юпитером, меня окружают одни глупцы!

Лабиен и врач обнаружили Цезаря на земле. Он лежал на боку, съежившись, дрожал и перебирал руками свои одеяла. Всех троих плотно обступала ночная тьма.

– Как давно ты в таком состоянии? – спросил доктор, присаживаясь на корточки рядом с дрожащим юношей.

– Пару дней… А сегодня утром совсем… плохо… Мне все хуже, – объяснил Цезарь прерывающимся голосом.

Врач осмотрел его лицо, положил руку на лоб и снова спросил:

– У тебя не впервые такой жар?

Цезарь покачал головой.

– Держится около четырех дней? А может, еще дня четыре до этого?

Цезарь посмотрел на него изумленно:

– Да… Это случалось пару раз… Но потом проходило…

– Болезнь не уйдет, пока ты здесь, мальчик. – Доктор посмотрел на Лабиена. – Во имя Асклепия, у него болотная лихорадка[62]. Это от дурных испарений, которые выделяет гнилая вода. Мы должны забрать его отсюда, иначе ему будет все хуже и хуже. Он молод и, если завтра на рассвете мы перенесем его в сухое место, наверняка поправится, но если останется здесь, умрет. Вода и пища – это еще не все. Он должен покинуть это место.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал Лабиен.

– На твоей вилле мне появляться нельзя… К тому же они никого не должны видеть рядом со мной… – Цезарь предвосхитил мысли своего друга. – Тот, кто мне поможет, будет казнен.

Доктор широко раскрыл глаза. Внезапно он понял, что молодой человек, охваченный жаром, и есть тот самый беглец, которого всюду разыскивают легионеры.

– Знаете, пойду-ка я… – пробормотал он. Возвращаться ночью без света было опасно, он мог заблудиться или упасть в овраг, но греческий врач больше всего страшился возмездия Суллы. – Заплати мне, как условились, и больше не проси помогать этому беглецу.

Лабиен сердито посмотрел на лекаря. Лунный луч осветил опечаленное лицо грека, когда тот протянул руку ладонью вверх, чтобы взять монеты.

– Заплати ему… – велел Цезарь. – Из моих денег.

Он указал на один из мешочков с денариями и сестерциями, которые мать заставила его взять с собой.

Едва сдерживая ярость, Лабиен вытащил несколько монет и вложил в руку врача.

– Не сердитесь на меня. – Тот явно устыдился того, что не может лечить больного, нуждающегося в помощи. – Сулла требует доставить твоего приятеля к себе живым или мертвым, и я никоим образом не желаю иметь с ним дела. Не впутывай меня, прошу. Положи ему на лоб холодную тряпку. Это уменьшит жар, хотя бы немного. А на рассвете перенеси его в другое место. По утрам лихорадка отступает.

Лабиен ничего не сказал.

Доктор обхватил пальцами монеты, вложенные в его ладонь, и исчез в ночных сумерках.

– Да посрамят его боги, и пусть он кончит свои дни в овраге, – сердито буркнул Лабиен.

– Этот человек… не виноват в том… что боится, – пробормотал лежащий на земле Цезарь. – Виноват Сулла… Не ругай того, кто нам помог…

Лабиен сел рядом с другом и смочил тряпку пресной водой из бурдюка.

– Ты слишком великодушен ко всем, – заметил он, расправляя пропитанную водой ткань. – Твоя щедрость ко всем без разбора однажды погубит тебя.

Больше в ту ночь разговоров не было. У Цезаря не было сил спорить, а у Лабиена – желания говорить что-нибудь еще.

Лабиен уснул.

Цезарь бодрствовал.

То ли из-за лихорадки, то ли из-за крайней слабости его вдруг начали одолевать сомнения: какой смысл в его бунте, в стремлении ни за что не подчиняться Сулле? Не проще ли последовать примеру Помпея, уступить давлению, развестись с Корнелией и жениться на той, кого выберет тиран? Чего он добьется своим сопротивлением, упрямством, постоянным непослушанием? Разве Корнелии, матери и всей семье не станет лучше, если он согласится покорно выполнять приказы Суллы? Корнелия, конечно, будет страдать, и сам он тоже, но не проще ли ей развестись с ним, чем влачить свои дни, будучи замужем за мятежником, беглецом, которого сам Сулла объявил врагом римского государства?

Цезарь обливался потом.

И сомневался, сомневался во всем.

Теперь он сам не знал, что правильно, а что неправильно.

Но ведь Корнелия не желала разводиться. Она согласилась на развод лишь из стремления защитить его. Даже мать поддерживала его в бунте против тирана, да и Лабиен не отступил, помогая во всем. Но зачем все это юноше, которому еще не исполнилось двадцати? За кого они его принимают?

Он повернулся на бок и съежился, как зародыш во чреве.

На самом деле он знал, каким видят его другие и, прежде всего, сам Сулла: он племянник Гая Мария, величайшего из популяров, единственного человека, которого Сулла по-настоящему боялся всю свою жизнь. Мысли потекли по новому руслу: почему всемогущий диктатор обрушился на него с такой яростью? Что, если его судьба, как предсказывала мать, великолепнее, чем он ее представлял? Если Сулла боится его настолько, что послал десятки тысяч легионеров прочесывать всю Италию, возможно, он, Юлий Цезарь, действительно опасен.

И это его взбодрило.

Он – племянник Мария, и он оправдает надежды матери, жены, сестер, всей своей семьи и друзей. Он не может их подвести, прекратить сопротивление, сдаться. Он не сделал этого, когда на него напал Серторий – на Марсовом поле, под пристальным взглядом Мария. Цезарь понял, что именно желал выяснить Марий тогда, в Риме, осыпая его бесконечным градом ударов: дядя хотел посмотреть, как поведет себя племянник – сдастся, будет молить о пощаде или покажет, что он из тех, кто никогда не сдается в бою, не уступает, что бы ни случилось.

Он происходил от Энея, Марса и Венеры.

Затем он вспомнил, как обошелся Сулла с прахом дяди, осквернив его могилу. Да, в тот миг он, Цезарь, поклялся себе, что никогда, ни за что не покорится тирану: его судьба – сражаться с Суллой и прочими диктаторами, которые придут ему на смену. Его судьба – изменить Рим.

Посреди этих размышлений Морфей наконец заключил его в свои объятия и Цезарь уснул.

Лабиен проснулся с первым утренним светом и огляделся, словно что-то учуял.

– Во имя Геркулеса, они идут! – воскликнул он и встряхнул спавшего Цезаря, измученного лихорадкой.

– Кто?

– Легионеры. – Лабиен посмотрел вниз, на подножие горы. – Либо за мной следили, либо врач нас предал, либо то и другое. Они уже близко. – Он повернулся к Цезарю. – Ты должен бежать. В болота, если необходимо.

Цезарь покачал головой:

– Нет… Я не могу… Я очень слаб… И этот врач, предатель он или нет, знал, о чем говорил… Болота сейчас не помогут… Я просто не встану…

– Но тогда они схватят тебя, отведут к Сулле и…

Цезарь перебил его. На рассвете лихорадка отступила, как и предсказывал врач; мысли прояснились.

– Забирай мои деньги и беги. Ты успеешь.

– Я не собираюсь тебя бросать. Тем более сейчас, когда ты слаб и одинок. И зачем мне твои деньги? Какой в них смысл? Ты бредишь. Должно быть, от лихорадки.

– Нет, сейчас я чувствую себя лучше и все вижу ясно. – Цезарь встал и посмотрел на приближавшихся легионеров. – Деньги мне ни к чему. Солдаты немедленно все отберут. А если ты их прибережешь, они помогут выкупить меня. Большая часть моего состояния, которое я забрал у матери, спрятана на твоей вилле, возьми и эти деньги тоже. Уходи, ступай к себе и скоро получишь весточку от меня. Они не выдадут меня Сулле. Вот увидишь. Последние выборы кое-чему меня научили: любого человека можно купить за хорошие деньги. – Он улыбнулся. – Я учусь у врага. Сулла – ничтожество, но у этого ничтожества можно поучиться тому, как считать на несколько ходов вперед.

Лабиен наконец-то понял замысел друга. Рискованно, но смысл есть. Он не стал возражать – взял деньги, положил руку Цезарю на плечо, затем молча развернулся и ушел, скрывшись среди деревьев. Легионеры, поднимавшиеся по склону, его не заметили.

Цезарь сидел и ждал, когда его задержат.

Вскоре его окружили вооруженные солдаты.

– Кто здесь главный? – спросил Цезарь так, словно был не беглецом, а начальником.

– Я.