Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 73)
Цезарь заметил, что у всех легионеров под плащами виднеются мечи. И что солдаты с любопытством косятся на его апекс и на ликтора. Он знал, что идет на смертельную схватку, но дядя Марий наблюдал за ним из Аида. Он был фламином Юпитера. Готов ли Сулла покуситься на жреца верховного бога?
LVII
Предложение Суллы
Цезарь и Лабиен прибыли к Сулле в окружении легионеров. Дом Суллы был гигантским и насчитывал не один и не два, а целых пять атриумов. Первый служил прихожей. Там они столкнулись с Помпеем, который выходил после приема у своего нового и единственного начальника. Помпей уже сделал все необходимое для завершения развода с Антистией и женился на Эмилии, падчерице Суллы.
Встретившись, Цезарь и Помпей впились глазами друг в друга.
Цезарь с вызовом посмотрел в глаза Помпея – пристальные, ледяные, как у медузы, будто бы предназначенные для того, чтобы обездвижить противника. Скрещение взглядов длилось всего несколько мгновений, но оба отлично поняли друг друга.
Помпей удалился, не удостоив прибывших ни словом.
– Он нас презирает, – шепнул Лабиен.
Цезарь ничего не ответил, только задумчиво кивнул: он знал о разводе и повторном браке Помпея. Если этот кровожадный и жестокий человек настолько быстро поддался давлению Суллы, не стоит ли и Цезарю поступить так, как советует его дядя Котта?
– Проходите!
Центурион, ранее явившийся домой к Цезарю, велел им проследовать во второй атриум, который диктатор использовал для публичных приемов. Цезарь, Лабиен и ликтор вошли в него. К их удивлению, атриум был почти пуст. На стоявших рядом ложах возлежали двое: сам Сулла и Долабелла, его правая рука. Все указывало на то, что в новом году Сулла назначит Долабеллу римским консулом.
Больше никого не было, если не считать легионеров, расставленных по углам гигантского двора. Цезаря, Лабиена и ликтора несколько раз обыскали, чтобы избежать неприятных неожиданностей. Присутствия стольких легионеров не требовалось, у Суллы имелась лишь одна цель: запугать. Воины были символом диктатуры, установившейся в Риме и явно не собиравшейся исчезать в ближайшем будущем.
Цезарь заметил, что ни один из легионеров не сделал попытки спрятать свое оружие.
Долабелла встал с ложа.
– Ради Юпитера, кто это у нас здесь? А, грозный племянник Гая Мария. – Он подошел к Цезарю и, оказавшись в паре шагов от своего гостя, начал медленно ходить вокруг него. – Однако я не вижу ничего пугающего. По-моему, Луций, – добавил он, повернувшись к Сулле, – ты преувеличиваешь.
Он покосился на Лабиена, равнодушно отвел взгляд и вернулся на ложе.
За все это время Сулла не проронил ни слова. Он сосредоточенно жевал орехи и сыр, лежавшие на подносе перед ложем.
Ликтор, которого Долабелла будто бы не заметил, сделал несколько шагов в сторону, оставив Цезаря и Лабиена одних в середине атриума. Он был всего лишь ликтором и не чувствовал себя героем.
– Вы голодны? – рассеянно спросил диктатор, не глядя на них, но используя множественное число. Это означало, по крайней мере, что он обращается к обоим: Цезарю и Лабиену. Он ничего не упускал из виду. Заметил он и сопровождавшего их ликтора, и апекс жреца Юпитера на голове Цезаря.
В ответ на вопрос Суллы Лабиен покачал головой, Цезарь же с достоинством ответил:
– Да, мы голодны: изголодались по свободе… славнейший муж.
Сулла перестал жевать.
Наступила напряженная тишина. Требование свободы было слишком смелым вызовом, остроту которого не могло смягчить обычное уважительное обращение к римскому сенатору.
Сулла поковырялся в зубах: там застрял крошечный кусочек миндаля, причинявший ему неудобство. Наконец он избавился от помехи, вытолкнув ее кончиком языка и отправив в горло вместе с глотком вина.
– Я имел в виду обычный голод… желание что-нибудь съесть, – проговорил он, поставив кубок на стол и по-прежнему не глядя на гостей.
– Нет, в еде мы не нуждаемся, – сухо ответил Цезарь.
– Хорошо, – согласился Сулла. – Раз так, перейдем прямо к делу, которое привело тебя сюда, юный Гай Юлий Цезарь. Знаешь ли ты, почему я заставил тебя явиться?
– Знаю… славнейший муж.
Сулла улыбнулся.
– Я бы предпочел более точный ответ, юноша, – заметил диктатор Рима.
Цезарь глубоко вдохнул, выдохнул и наконец ответил на заданный вопрос – упорствовать не было смысла:
– Луций Корнелий Сулла обеспокоен моим браком с Корнелией, дочерью Цинны, у которого, в свою очередь, был уговор с Гаем Марием, моим дядей. Оба – заклятые враги Суллы, сенатора, а теперь диктатора Рима. Как сообщил центурион, Сулла желает, чтобы я развелся с женой и немедленно связал себя узами брака с какой-нибудь юной патрицианкой из семьи оптиматов, разделяющих его представления о том, как должна управляться Республика, являющихся истовыми поборниками старины и выступающих против всего, что отстаивал мой дядя в течение многих лет: перераспределения богатств, передела земель между гражданами Рима и предоставления римского гражданства гораздо большему числу людей по сравнению с тем, что есть сейчас. Я изложил дело вкратце, но, думаю, передал суть.
Сулла задумался. Он сосредоточенно жевал кусок сыра и внимательно изучал своего молодого собеседника, стоявшего с дерзким, как обычно, видом.
Долабелла с удовольствием наблюдал за этим откровенно неравным поединком. Смешная сторона происходящего заключалась в том очевидном для него обстоятельстве, что Цезарь как будто не замечал своей бесконечной ничтожности, полного убожества перед лицом всемогущего и неумолимого Суллы. Возможно, подумал он, мальчик не выйдет из атриума живым. Молчание Суллы не предвещало ничего хорошего для
– Да, это вполне исчерпывающий ответ, – согласился Сулла, говоря, как всегда, холодно, отстраненно, задумчиво.
Снова наступило молчание.
– Но я не собираюсь этого делать, – осмелился нарушить его Цезарь.
– Чего именно? – уточнил Сулла с величайшим спокойствием.
– Разводиться с женой.
Луций Корнелий Сулла невозмутимо вздохнул, оторвал свое тучное тело от ложа, двинулся к своему собеседнику и, подойдя почти вплотную, молча отвесил ему звонкую пощечину. Несмотря на преклонный возраст тирана, он – то ли из-за внезапности, то ли потому, что его ручищи все еще были сильными, – до крови разбил Цезарю губу.
Лабиен шагнул вперед, собираясь вмешаться, но тут из всех четырех углов атриума, где царил полумрак, выступили десятки вооруженных легионеров и обнажили мечи. Лабиен не тронулся с места. Цезарь также воздержался от резких движений.
Сулла неспешно вернулся на ложе. Долабелла улыбался, принявшись за очередной кубок.
– Это тебе за дерзость, – уточнил диктатор. – Я понимаю, почему ты отказываешься развестись с женой и жениться на патрицианке, дочери какого-нибудь уважаемого сенатора, которую я выберу для тебя, но я не потерплю, чтобы неопытный и дерзкий
Цезарь быстро проглотил слюну, а вместе с ней и свою гордость. Не было ни малейшего смысла получать взбучку. Кое-чему он научился у дяди: не надо лезть в бой, если не уверен в победе.
– Я все ясно понял, славнейший муж, – признался он. – Но меня удивляет, что правитель, считающий себя защитником древних римских обычаев, осмеливается дать пощечину жрецу Юпитера.
Сулла едва заметно улыбнулся и пренебрежительно махнул рукой:
– Я видел твой апекс и заметил ликтора, однако твое назначение фламином Юпитера при Цинне, как и все, предпринятое Цинной, выглядит для меня сомнительно. Во имя Юпитера, к которому ты так усердно взываешь, вернемся к сути нашего разговора: не собираешься ли ты развестись с дочерью несчастного Цинны?
Цезарь тщательно обдумал ответ.
– При всем уважении… не собираюсь, славнейший муж.
– При всем уважении, – насмешливо повторил Сулла и посмотрел на Долабеллу. – Ты слышал? При всем уважении…
Он хохотнул, многие легионеры в атриуме тоже захохотали. Эти ветераны похода против Митридата прошли вместе с диктатором полмира и чувствовали себя причастными к его радости и ярости, смеялись вместе с ним, были орудием его гнева. Смотря по обстоятельствам.
Смех был унизительным для Цезаря, но он промолчал. Его удивляло то, как мало уважения проявляет Сулла к его жреческому сану. Такого он не ожидал.
Сулла снова поднялся с ложа.
Долабелла внимательно смотрел на диктатора: в нем угадывалось нечто необычное. Он редко поднимался с ложа даже один раз, обыкновенно не вставая во время официальных приемов, и никогда – дважды. Это случилось впервые.
Диктатор медленно приблизился к Цезарю. Губа молодого римлянина все еще кровоточила, алые капли стекали по подбородку и падали на мозаичный пол. Вождь поборников старины оказался на том самом месте, где несколько мгновений назад ударил Цезаря, и снова занес руку. Цезарь закрыл глаза и отвернулся, но не отступил, готовый принять новый удар. Второй пощечины не последовало. Он открыл глаза. Сулла стоял перед ним, молча почесывая ухо.
– Ты меня презираешь, – сказал диктатор. – Ты меня презираешь, потому что считаешь себя лучше меня, лучше его. – Он указал на Долабеллу и снова встретился взглядом с Цезарем. – Ты считаешь себя лучше, чем все сенаторы-оптиматы, вместе взятые. Ты думаешь, что обладаешь нравственным превосходством над нами, потому что заботишься о римском плебсе, обо всех этих голодранцах, в чьих жилах не течет патрицианская кровь, которые бедны, ибо рождены, дабы прислуживать нам, как и все прочие жители Италии, незаслуженно требующие гражданства. Ты считаешь себя лучше, справедливее, мудрее меня, думаешь, что ты – более достойный гражданин Рима, чем я. Но ты не справедливее, не мудрее и не лучше меня. В твоих жилах течет кровь твоего дяди, величайшего предателя, которого знал Рим, готового положить конец естественному порядку вещей, но я существую именно для того, чтобы вернуть все в изначальное состояние: мы, старейшие патрицианские семейства, начальствуем и повелеваем, управляем римским государством. Я существую для того, чтобы установить новый порядок, позаботиться об исчезновении всякого инакомыслия, и во имя этой высшей цели готов применить столько силы и принуждения, сколько потребуется. Ты презираешь меня, потому что я действую с помощью силы. Ты презираешь меня, потому что считаешь себя добродетельнее, чем я, но в тебе, юноша, есть то, чего не видишь даже ты сам, а я вижу. – Сулла подошел еще ближе, пока его благоуханное дыхание не коснулось ноздрей Цезаря. – Но ты не видишь, не способен уловить, что ты такой же, как я. Возможно, пока еще это не проявилось, но у тебя есть все задатки для того, чтобы стать похожим на меня, и если я позволю тебе достичь зрелых лет, ты в конечном счете сделаешься таким же, как я. – Он отошел на пару шагов и на мгновение отвернулся от Цезаря, но вскоре заговорил снова: – А вот я тебя не презираю. Я умею судить о тебе беспристрастно. Я вижу тебя насквозь и хочу, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы создать этот новый порядок, нам, знатным сенаторским родам, нужно, чтобы лучшие римляне были с нами, но для этого ты должен поклясться мне в покорности и полнейшей верности, а для начала – развестись с дочерью Цинны и жениться на той, кого я тебе подберу. Я даю тебе возможность, мальчик, и это гораздо больше, нежели ты заслуживаешь. Хорошенько подумай, прежде чем дать ответ.