Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 68)
– Нет, я ни с кем не говорила о свидетелях, – повторила девушка, и тут вдруг кое-что пришло ей на ум, – вот только…
Она не закончила.
– Только… что? – Цезарь схватил ее за обе руки, не угрожая, а лишь умоляя сосредоточиться на ответе.
Но Корнелия уже знала ответ. Внезапно все встало на свои места, однако догадка была столь ужасной, что она не могла вымолвить ни слова. Она лихорадочно искала другое объяснение, хотя чувствовала, что уже знает правду.
– Возможно, кто-то из рабов слышал, как мы разговариваем… – предположила она, но не потому, что действительно так думала, а из желания выиграть время и как следует поразмыслить над тем, верны ли ее предчувствия… такие пугающие. – Да, наверняка кто-то из рабов подслушивал под дверью, как мы в детстве, помнишь?
– Когда узнали, что нас собираются поженить? – горько усмехнулся Цезарь, желая убедиться в том, что правильно понял молодую жену.
– Например, – подтвердила Корнелия.
Не сводя с нее глаз и по-прежнему не вставая, Цезарь огляделся: в атриуме присутствовали атриенсий и другие рабы.
– Думаешь, кто-нибудь из рабов шпионил за нами? Значит, я должен допросить их одного за другим, пока не заставлю предателя признаться?
Цезарь медленно встал.
Итак, рабы. Неужели один из них – предатель? Его отец, а затем и мать всегда были образцовыми хозяевами. В доме Юлиев никто не подвергался несправедливому наказанию, а после кончины отца несколько старших рабов получили свободу по его завещанию. У Юлиев рабы чувствовали себя куда вольготнее, чем в любом другом доме. К тому же хозяева щедро вознаграждали их деньгами, сестерциями, которые те могли приберечь и впоследствии купить себе свободу. Таким был уговор, который всегда приносил добрые плоды. Цезарь не ожидал предательства от домашних рабов. Но если жена настаивает, их следует допросить…
Однако Корнелия покачала головой, и Цезарь снова присел перед ней на корточки.
Она не могла допустить несправедливости.
– Нет, я не думаю, что это рабы, – пробормотала она. – Не думаю, что это кто-то из них. Рабы преданы тебе, я уверена.
Атриенсий и остальные слуги с облегчением вздохнули. Сами того не замечая, они в страхе прислушивались к разговору. То, что молодая хозяйка их защищала, произвело на них сильное впечатление. Куда проще было бы взвалить всю вину на рабов.
Цезарь снова обратился к жене.
– Ты о чем-то умалчиваешь, – сказал он. – Ты знаешь, кто предал меня. Ты с кем-то разговаривала. С кем? На Форуме? На рынке? Может, ты что-то говорила своей матери, когда ее навещала? Или общалась в базилике с кем-нибудь из сенаторов? С ветеранами моего дяди Мария, которые всюду вас сопровождают? С кем ты говорила, Корнелия? Если не рабы, значит ты кому-то что-то сболтнула. Почему ты молчишь? Кого выгораживаешь?
Он снова схватил ее за руки, сжимая совсем легонько, но так, что она почувствовала, как сильно его бешенство, вызванное ее молчанием. И поняла, что он будет спрашивать, спрашивать и спрашивать, пока не получит ответ. Но ответ был слишком ужасным, правда была слишком неприглядной, чтобы выдать ее, поэтому она молчала, молчала и рыдала без остановки, а он спрашивал и спрашивал:
– С кем, Корнелия? Ради всех богов! Я не виню тебя, но ты должна мне признаться, с кем разговаривала! С кем ты обсуждала свидетелей? С кем?
– Она говорила со мной, – прозвучал голос взрослой женщины.
Цезарь повернулся и увидел на пороге атриума прямую, решительную фигуру. Это была мать. Он оставил в покое молодую жену, встал и подошел к Аврелии, ничего не говоря, только глядя ей в глаза с недоумением и недоверием.
Аврелия отдала свою паллу встретившему ее атриенсию, страшно обрадованному тем, что хозяйка наконец пришла и вот-вот разберется, кто виноват.
– Корнелия рассказала мне о Миртале во всех подробностях, – объяснила Аврелия, как обычно холодно и невозмутимо. – Я заметила, что ты чем-то встревожен, спросила ее, в чем дело, и она сказала: ты сомневаешься, надо ли заставлять Мирталу давать показания, тебя тревожит то, что она приняла Долабеллу одна и без одежды, которую римский суд счел бы достаточно целомудренной. Я поняла, насколько забывчив и немощен Орест, видя его здесь, в атриуме, на обедах, я знала о том, откуда взялись средства на поездку Лабиена и Марка в Македонию. У меня были все сведения, и я сообщила их защитникам Долабеллы. Моему брату, твоему дяде.
Аврелия подозвала рабыню и попросила воды. Ожидая ее, продолжила:
– Неужели тебе могло прийти в голову, будто Корнелия обсуждала твоих свидетелей с кем-то посторонним? – продолжила она. – Эта девушка поклоняется земле, по которой ты ступаешь, Гай. Клянусь всеми богами, Корнелия умна и предана тебе до крайности! Разве способна она на промах, подобный тому, в котором ты ее заподозрил? Может ли твоя юная жена обсуждать с кем-либо, кроме меня, такой щекотливый вопрос, как уязвимость твоих свидетелей?
Цезарь сел на ложе напротив нее.
Во дворе послышался детский голосок:
– Мама, мама!
Крошка Юлия, которую сопровождала служанка, подошла к матери и обняла ее колени.
– Крики напугали ее, моя госпожа, и она убежала, – оправдывалась рабыня.
Корнелия обняла дочь, ничего не ответив.
– Вставай, дорогая, иди к себе в комнату и жди мужа. Возьми с собой девочку, – велела Аврелия невестке.
Корнелия молча кивнула и, как все прочие, потрясенная происходящим, вышла из атриума вместе с дочкой. Аврелия посмотрела на рабов и Лабиена:
– Вы все, идите к себе или займитесь делами. А ты, Лабиен, ступай домой. Завтра будет новый день, и ты, как всегда, сможешь присутствовать на суде вместе с моим сыном. – Она вздохнула и добавила: – Ох уж этот проклятый вечный суд.
Все безропотно подчинились.
Аврелия буквально излучала властность, что делало ее повеления неоспоримыми. Она не привыкла распоряжаться в присутствии сына, но, когда все-таки делала это, даже Цезарь не осмеливался ей возражать.
На этот раз он тоже промолчал.
Аврелия и Цезарь остались одни в атриуме. Мать стояла, сын сидел, время текло медленно и тяжело, тишину нарушало лишь потрескивание вечерних факелов, зажженных рабами.
– Если тебе угодно, можешь меня наказать, – сказала наконец Аврелия.
– Зачем ты говоришь такое, матушка?
Она вздохнула и уселась рядом с сыном.
Оба, подавленные, сидели друг подле друга, испытывая разочарование, сознавая, что потерпели поражение.
– Почему ты это сделала?
Аврелия снова встала, повернулась и, отводя взгляд от сына, чего обычно не делала, прошлась по атриуму, силясь объяснить ему свой поступок и одновременно понять саму себя.
– Я хотела тебя спасти. Если ты выиграешь этот суд, они не оставят тебя в покое, ибо увидят в тебе нового вождя популяров, нового Мария. В начале суда я думала, что, проиграв, ты рискуешь лишь будущими должностями, и мне было тебя жаль, но все-таки ты решил выступить на стороне обвинения. На
Аврелия прилегла на солиум. Ей хотелось пить, горло пересохло, но она не желала, чтобы какой-нибудь раб нарушил их уединение. Войдя в атриум, она велела подать воды, но затем выпроводила всех, отменив тем самым первый приказ. Она молчала.
– Ты ошиблась, предав меня; я ошибся, обвинив Корнелию. Мы оба были не правы.
– Оба, – подтвердила Аврелия.
Цезарь встал с ложа, сел в кресло, поближе к матери, и провел руками по лицу.
– Что ты собираешься делать, сынок?
– Хорошенько отдохнуть и все обдумать. Ты совершенно права, матушка, этот суд сводит нас всех с ума и настраивает друг против друга: меня против дяди Котты, тебя против меня, меня против Корнелии. Я должен успокоиться и мыслить ясно. – Он посмотрел ей в глаза. – Мне больше не нужно опасаться предательства, так ведь, матушка?
– Конечно. Если ты придумаешь способ выиграть суд, я не буду тебе препятствовать и ничего никому не скажу.
– Хорошо. Хочу прилечь и поспать… Но перед этим попросить прощения у Корнелии. – Он встал, подошел к Аврелии, остановился рядом и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. – Спокойной ночи, матушка. Спасибо, что попыталась меня спасти. – Он говорил с ней тихо, шепотом. – Я останусь жив, вот увидишь. Ты воспитала меня победителем. – Он зашагал прочь, но на выходе из атриума обернулся. – Меня уже приговаривали к смертной казни, помнишь?