Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 67)
Гортензий продолжил допрос. Он вел себя напористо, яростно: ему хотелось стереть следы дерзости с лица этой молодой женщины, которая осмелилась перечить ему в суде, в его вотчине.
– А был ли в доме кто-нибудь еще, когда ты впустила наместника?
– Нет, но я не могла его не впустить…
Гортензий не позволил ей закончить, оглушив ее потоком обвинений:
– Ты открыла ему полуголая, приняла его одна, когда мужчин в доме не было – ни отца, ни брата, ни других родственников мужского пола. Тебе это было выгодно, и ты нарочно все подстроила. – Затем повернулся к публике, не останавливая пылких обличений: – Она обманула наместника, охмурила, желая осрамить, как я и предполагал. Все это не более чем уловка чужеземцев, желающих опорочить наше правление в Македонии. Эти люди хотели поднять бунт. Они лишь делают вид, что подчиняются нашим законам, на самом же деле искусно пытаются подорвать наш авторитет изнутри. Они гораздо опаснее, чем вооруженные воины на поле брани, где их громили римские легионы. Они хотят уничтожить нас здесь, в Риме, разрушить наше правление, рассчитывая на содействие подлинных врагов Сената, – он покосился на Цезаря, – которые, не то в силу извращенности своей натуры, не то по наивности – не знаю, что хуже, – дают поддержку, прикрытие и слово этим лжецам, этой лживой женщине, и где? Здесь, в самом сердце Рима, в базилике Семпрония, на Форуме нашей столицы.
Миртала открыла было рот, чтобы произнести слова, которые, по ее мнению, были чрезвычайно важны – она не могла отказаться впустить наместника провинции, – но Гортензий поднял обе руки, чтобы заставить ее замолчать, и девушка, опечаленная неудачной попыткой защитить себя от несправедливых обвинений, чувствовавшая себя совершенно одинокой, умолкла.
– Женщина, девушка, – добавил Гортензий, – должна не только быть порядочной, но и вести себя должным образом, – произнес он как приговор.
– Этот человек меня изнасиловал! – в отчаянии воскликнула Миртала и указала на Долабеллу. – Изнасиловал и сломал мне жизнь…
Она разрыдалась. Безжалостный Гортензий подошел к ней почти вплотную и прокричал, брызгая слюной, капли которой, казалось, падали ей на лицо.
– Все это ложь! Выдумки развратницы, водящей за нос мужчин, которая теперь выжимает притворные слезы, пытаясь нас растрогать! – Он склонился перед Мирталой, чтобы говорить на уровне ее ушей, будто собирался поведать секрет, но потом заговорил во весь голос, так, чтобы слышал весь зал: – Слезы тебе не помогут. – Он снова рассмеялся и обратился к суду: – Один свидетель куплен, другой беспамятен и безумен, а третий получил по заслугам. Таковы показания, представленные обвинением.
Миртала плакала.
Лица судей были непроницаемы.
Помпей обратил внимание, что в базилике темнело. Было уже поздно. Лучше, подумал он, продолжить в другой день.
Цезарь смотрел на Корнелию.
LIII
Предательство близкого человека
Цезарь быстро шагал через город. Путь с Форума, от базилики Семпрония до дома в Субуре, он проделал незаметно для себя, глядя перед собой широко открытыми, немигающими глазами, плотно стиснув зубы. Его душила ярость.
Верный Лабиен едва поспевал за ним.
Они молчали и за всю дорогу не проронили ни слова. Лабиен никогда не видел Цезаря в таком гневе.
Добравшись до дома Юлиев, молодой
– Где она? – спросил он растерявшихся рабов. Даже Лабиен не сразу сообразил, кого он имеет в виду.
– Где она? – повторил Цезарь.
Лабиен вспомнил, какими глазами тот смотрел на публику: Цезарь был уверен, что в его поражении виновен один из домашних, сообщивший защитникам сведения, необходимые для очернения его свидетелей. Стало понятно, что друг подозревает собственную жену.
– Ради всех богов! – воскликнул Цезарь. – Где Корнелия?
Рабы по-прежнему не знали, что ответить.
– Что ты задумал? – осторожно спросил Лабиен.
Он не верил, что Корнелия способна предать Цезаря, и поражался тому, что друг может так думать.
Цезарь был вне себя: он бросился обыскивать внутренние покои, затем спальни – свою собственную, Корнелии и матери, но никого не нашел.
– Корнелия! – завопил он. – Она все знала, я все ей рассказал, я рассказал ей о каждом из моих свидетелей, и она… она!.. – бессвязно выкрикивал он.
Лабиен молчал, пытаясь осмыслить случившееся.
Цезарь повернулся к рабам.
– Матери, сестер и жены хозяина нет дома, – быстро доложил атриенсий, пытаясь хоть чем-то помочь хозяину. – Они еще не вернулись с Форума. Сказали, что сразу после суда заедут к родителям молодой хозяйки – навестить ее мать, которая, кажется, захворала…
– Так пошлите кого-нибудь, приведите ее сюда! – выпалил взбешенный Цезарь.
Взяв себя в руки, он не стал бить несчастного раба, который упал на колени, испугавшись его гнева.
– В чем дело, что происходит? – Это была Корнелия. Она вошла в атриум. – К чему такой крик? – спросила она тем же милым и невинным голосом, что и всегда.
Его звук немного успокоил Цезаря.
Корнелия шагнула к нему и принялась оправдываться:
– Твоя мать задержалась в моем доме… Ну, то есть в моем старом доме, у моей матери, которая плохо себя чувствует. Я решила побыстрее вернуться, потому что день был очень тяжелым и я хотела встретиться с тобой как можно скорее. Твои сестры скоро придут.
Словно подтверждая правдивость ее слов, в атриуме появились сестры Цезаря. Увидев его лицо, они испугались. Бесконечно любившая Цезаря, молодая и простодушная, преданная и верная, Корнелия не могла понять, какую ярость он испытывал в эту минуту. Она не могла представить, чтобы Цезарь мог так плохо о ней подумать, тем более – чем-то обидеть ее или оскорбить. Корнелия видела, что он зол, разъярен, это было очевидно, но ей казалось, что причина всему – суд. Защита без малейших усилий разделалась со всеми его свидетелями. Несомненно, это был скверный день для него.
– В чем дело, Гай? – спросила она, все еще простосердечно, но уже начиная догадываться, что в ее отсутствие произошли некие события.
– В чем дело? Ты спрашиваешь, в чем дело? – повторял Цезарь, бесцельно расхаживая по атриуму и размахивая руками. Наконец он остановился и пристально посмотрел на жену: – Разве ты ничего не видела?
– Что я должна была видеть? – спросила она очень серьезно и напряженно.
– Показания всех моих свидетелей, одно за другим, были опровергнуты защитниками Долабеллы, которые знали об этих людях все, – объяснил Цезарь и повторил: – Все!
Корнелия медленно присела на край обеденного ложа.
– Они все знали, Корнелия, – продолжил Цезарь. – Они знали то, что я рассказывал только тебе.
Молчание.
Напряженное. Тягостное.
Лабиен боялся того, что может сделать Цезарь.
Корнелия боялась только одного: того, что Цезарь мог подумать о ней.
– Ты думаешь, что это я тебя предала – рассказала все защитникам Долабеллы?
В глазах ее стояли слезы, но она держала себя в руках.
Цезарь подошел – медленно, с непроницаемым лицом.
Лабиен встал между ними.
– Ты сейчас сам не знаешь, что делаешь и говоришь, – сказал он.
– Отойди, – бросил Цезарь. – Это касается только меня и моей жены.
Лабиен смотрел другу в глаза, пока тот не моргнул; затем Лабиен очень медленно, неохотно отошел в сторону, хотя был готов вмешаться в случае надобности.
Цезарь присел перед Корнелией на корточки, чтобы сравняться с ней ростом, поскольку она все еще сидела на ложе.
– Нет, – отрезал он на удивление трезво, спокойно и холодно, но, когда продолжил, в его голосе все еще чувствовалась сдерживаемая ярость. – Нет, я не думаю, что ты ходила к защитникам Долабеллы. Не верю, что ты предала меня сознательно. Как я могу подумать так о тебе?
Корнелия кивнула, тихо плача от сильнейшего напряжения, но уже с некоторым облегчением. Она догадывалась, что означает сдерживаемая ярость мужа в сочетании со словами.
– Ты не веришь, что я предала тебя намеренно, но думаешь, что я говорила с кем-то о свидетелях и сболтнула то, что дошло до ушей защитников Долабеллы и стало причиной бедствия на сегодняшнем суде. Вот что ты думаешь.
Цезарь вздохнул.
– Да, я так думаю, – подтвердил он.
Корнелия снова кивнула; слезы беззвучно катились у нее по щекам.
– Я ни с кем не говорила и не обсуждала того, что ты мне рассказал, – заверила она, все еще беззвучно рыдая и одновременно перебирая в уме все беседы, которые вела за последние несколько дней, стараясь припомнить, что и кому сообщала.
– Подумай хорошенько, Корнелия, – властно настаивал Цезарь, вновь с нарастающей яростью. Но теперь ее ослабляли слезы и растерянность жены, чувствовавшей себя виновной в его бедах. Теперь это был гнев, смешанный с состраданием. Гнев, смешанный с любовью. С разочарованием и любовью.
Корнелия силилась вспомнить…