Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 31)
Лабиен медленно кивнул, прохаживаясь по атриуму римского дома Юлиев.
– Да, я все отлично понимаю. И это очень разумно, – признал он, но его лицо снова омрачилось. – Жаль, что у тебя остается все меньше средств для защиты, которую ты готовишь, – возразил он.
– Что ты имеешь в виду? И почему ты так мрачен?
Лабиен остановился и посмотрел ему в глаза.
– У меня скверные новости.
– Говори, – приказал Цезарь, усаживаясь на солиум.
– В нашу пользу должен был свидетельствовать Вет, строитель, нанятый Долабеллой якобы для починки Эгнатиевой дороги: он собирался рассказать о том, как ему не заплатили обещанное, несмотря на налоги, которые Долабелла ввел для исправления мостовых…
– Деньги осели в карманах Долабеллы, да-да, знаю, – нетерпеливо прервал его Цезарь. – Его свидетельство жизненно важно для нас. Что с ним случилось?
Лабиен ответил незамедлительно. Не было смысла откладывать плохие новости на потом.
– Найден мертвым сегодня у себя дома.
– Как это произошло?
– Он был заколот.
Лабиен извлек из-под тоги острый кинжал с рукоятью, выкрашенной в красно-черный цвет, и положил на стол. На кинжале все еще виднелись пятна крови.
– Вот орудие убийства.
Цезарь язвительно усмехнулся:
– Клянусь Юпитером! Они даже не потрудились сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай.
– Ты прав, – подтвердил Лабиен. – Но это еще не все. Я получил послание от македонян, подписанное неким Пердиккой. Ты тогда был на загородной вилле, и они обратились ко мне: жрец храма Афродиты в Салониках, который согласился приехать в Рим, чтобы дать показания на суде, также найден мертвым несколько дней назад у себя в храме.
– В Македонии?
– В Македонии.
– Даже туда дотянулись лапы Долабеллы… – сквозь зубы пробормотал изумленный Цезарь. Ему, однако, хотелось узнать больше. – Тоже заколот?
– Да. Слишком много совпадений: два твоих главных свидетеля, пользующихся наибольшим доверием, умерли всего через несколько недель после того, как ты огласил во время
Цезарь помолчал. Хорошо, что он объявил имена остальных.
– Зря я их назвал, – пробормотал он. – Я сделал это нарочно, притворяясь скверным оратором, чтобы все приняли меня за неумеху и выбрали обвинителем. Я догадывался, что обнародование имен свидетелей используют против нас, но полагал, что это лишь поможет защитникам Долабеллы лучше подготовиться к допросу строителя и жреца или найти других свидетелей, которые опровергнут их показания. Не думал, что они осмелятся их убить.
Наступила новая пауза.
– Дело принимает серьезный оборот, – сказал Лабиен.
– Очень серьезный, – заметил Цезарь, вспомнив, сколько раз дядя Марий предупреждал его о жестокости Долабеллы и об опасности, с которой он может столкнуться. Эти слова эхом звучали у него в голове.
Друзья опять замолкли. Цезарь был погружен в свои мысли, Лабиен искал какой-нибудь выход. Безуспешно.
Обоих охватило отчаяние.
– Что собираешься делать? – спросил наконец Лабиен.
– У нас остался единственный свидетель, о котором я не упоминал на
– Этого мало, – возразил Лабиен с искренней печалью. – Свидетельница, то есть женщина. Ты знаешь, что Гортензий и Котта разорвут ее на части. Она очень молода. Не выдержит давления. И даже если выдержит, судьи лишь посмеются над тем, что сделал с ней Долабелла.
– Я знаю, – согласился Цезарь. – Но показания этой девушки, Мирталы, вызовут потрясение: она – дочь аристократа из Салоников, а не рабыня. Ее слова растрогают судей. Однако этого мало. Мы должны отвести от нее опасность, а заодно найти свидетелей вместо тех, которых убили люди Долабеллы. Македоняне охраняют Мирталу?
– Девушка не выходит из дома, – ответил Лабиен, – македоняне сторожат ее – вооружены до зубов. Долабелле придется перебить их всех, прежде чем прикоснуться к ней.
– Хорошо. Займемся другим. На дознание нам дали четыре месяца, – более уверенно продолжил Цезарь, оправившись после потрясения. – Как я уже говорил, они хотят дождаться возвращения Метелла, который возглавит суд, но в эти четыре месяца я буду использовать каждую минуту. Здесь они допустили ошибку.
– Дав тебе время?
– Дав мне время и убив так поспешно строителя со жрецом. Если бы с ними расправились в конце расследования, у нас не осталось бы ни свидетелей, ни возможности подыскать им замену.
– И все-таки их убили, – заметил Лабиен, понимая, куда клонит его друг.
– Ты прав, клянусь Геркулесом, и это дает нам время на поиск новых свидетелей.
– Новых свидетелей?
– Вот именно. – Глаза Цезаря вспыхнули. – Хочешь поехать со мной?
– Куда?
В голосе Цезаря не было и тени сомнения:
– В Македонию.
XXV
Эгнатиева дорога[23]
Четырех месяцев было достаточно, пусть и впритык, чтобы добраться до Салоник и вернуться вовремя к следующей стадии разбирательства:
– Зачем ты взял его с собой? – спросил Лабиен, когда они выехали на Аппиеву дорогу и устремились на юг.
– Я говорил тебе, что нужны новые свидетели, – ответил Цезарь. – Этот строитель подтвердит показания первого, нанятого Долабеллой якобы для починки Эгнатиевой дороги. Нам нужен знающий человек, который собственными глазами убедится в том, что дорога в скверном состоянии, поскольку в нее много лет не вкладывали ни сестерция.
Лабиен кивнул, но что-то смущало его.
– Как ты уговорил его дать показания, втянул в это безумие? Сейчас он наверняка уже знает, что случилось с тем, первым.
– Проскрипции, во время которых Сулла при поддержке Долабеллы отбирал имущество у своих врагов, оставили главных заказчиков Марка без денег. С тех пор он переживает скверные времена. И наверное, захочет нанести ответный удар Долабелле. А что до потерь – он и так уже много потерял.
Лабиен по-прежнему видел блеск в глазах друга. По какой-то причине, ускользавшей от него, Цезарь все еще пребывал в уверенности, что Долабеллу можно осудить, несмотря на то что суд был куплен, председателем управляли оптиматы, а подсудимого защищали лучшие защитники. Воодушевление Цезаря невольно передавалось Лабиену.
В Брундизии они сели на первую же трирему и поплыли к Диррахию[24], расположенному на македонском берегу
– Ты собираешься заявить отвод кому-то из судей? – спросил Лабиен. Они плыли на север, в лицо дул свежий морской бриз. Лабиен имел в виду следующий этап судебного разбирательства:
– Я хотел бы отозвать только одного судью, – ответил Цезарь. – Все эти судьи – сенаторы, поддерживающие Долабеллу, но сейчас они ожидают прибытия самого сильного, самого могучего судьи. Его-то мы и постараемся отстранить.
– Уж не Метелла ли? – искренне удивился Лабиен. – Неужели они назначат его председателем?
– Метелла, – подтвердил Цезарь.
– Но как ты собираешься его отстранить?
– Не знаю. Мне нужно с кем-нибудь посоветоваться.
– С кем?
– С матерью. Она – умнейший человек в Риме. Пусть посоветует что-нибудь насчет
Ответ не удивил Лабиена. Он знал, как Цезарь уважает Аврелию, знал, как она умна. Все же ему показалось, что друг возлагает слишком большие надежды на женщину, однако он решил держать сомнения при себе. Оба молчали, вглядываясь в морскую даль: не покажется ли македонский берег?
Когда зашло солнце, они спустились в трюм, к себе в каюту, чтобы отдохнуть, а на рассвете их разбудили рабы.
– Берег, мой господин, – сказал один из них Цезарю.
Они высадились в Диррахии, сели на лошадей и приступили к осмотру Эгнатиевой дороги, что брала начало в этом оживленном портовом городе и вела на восток. Из Диррахия они отправились в Клавдиану[26], в то время – небольшой военный лагерь: тем не менее там можно было переночевать под охраной римских войск.
На следующий день они добрались до Мазио Скампа, затем до Лихнида[27], где пообедали в таверне на берегу озера с прозрачной водой, в честь которой был назван город: