Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 33)
Тем не менее он решил дать старику чистосердечный ответ. Он понимал, что только при взаимном доверии этот человек согласится стать свидетелем и рассказать римскому суду о преступлениях Долабеллы. Он, Цезарь, знал о достоинствах Ореста: весь город говорил о его безукоризненном поведении в личных и общественных делах. Орест же почти ничего не знал о нем.
– Под благородством духа я подразумеваю борьбу за справедливость, – пояснил Цезарь. – Справедливость, одинаковую для всех: могущественных и не очень, римлян и неримлян, подчиняющихся законам Рима. Для меня Долабелла олицетворяет все, что противоречит благородству: сенатор, который в бытность свою наместником использовал власть для вымогательства, грабежей, даже изнасилования и, движимый лишь жаждой власти, наживы и удовольствий, нисколько не заботился о последствиях своих злодеяний. Я верю в справедливый Рим. Справедливый по отношению ко всем. И если для этого мне придется столкнуться с продажными сенаторами, такими как Долабелла, я не дрогну и не испугаюсь трудностей.
– Что ж, твое благородство духа воодушевляет меня, но твоя наивность огорчает. Если тебе удастся сохранить благородство духа в зрелом возрасте, ты, несомненно, добьешься больших успехов. Но обычно происходит одно их двух: либо оно утрачивается, либо… – он подыскивал слово, которое звучало бы не слишком грубо. – Либо таких людей убирают. Возможно, тебя уберут в юности, возможно, ты доживешь до зрелых лет живым и здоровым. Скорее, первое.
– Почему? – спросил Цезарь. Он произнес это своим обычным голосом, но Орест наклонился и поднес руку к уху. – Почему ты так думаешь? – повторил Цезарь громче. В тот миг тугоухость собеседника не казалась ему чем-то существенным.
– Разве ты не понимаешь, что подписал себе приговор, согласившись быть обвинителем на этом суде? И не важно, выиграешь ты или проиграешь.
Цезарь нахмурился:
– Выиграю или проиграю?
Орест чувствовал себя Аристотелем, просвещающим неопытного юнца, который возомнил себя новым Александром, но плохо рассчитал свои силы и вступил в борьбу с противником, превосходящим его силой, опытом и прежде всего возможностями.
– Если ты проиграешь, юный Гай Юлий Цезарь, твое восхождение в Риме закончится, о чем тебя наверняка уже предупредили родственники и друзья.
– Да, но если я выиграю…
– Если ты выиграешь, – перебил его Орест, изъясняясь совсем как жрец, прозревший будущее, – если ты выиграешь, твои враги поймут, что ты опасен, и убьют тебя. Так быстро, как только смогут.
Наступило долгое молчание.
Вечернее солнце рисовало на земле причудливые кружева. Размышляя над словами Ореста, Цезарь задумчиво рассматривал белые стены, освещенные последним проблеском дня.
– Как прекрасен закатный свет, – пробормотал он.
Старик огляделся и вздохнул:
– Очень боюсь, что на закате моей жизни усталые глаза подведут меня и не позволят видеть красоту, которой так много в мире.
Цезарь вспомнил о своей задаче: ему нужны были влиятельные свидетели. Поэтому он пропустил мимо ушей слова Ореста об утрате зрения. В конце концов он решил поставить вопрос ребром, желая получить однозначный ответ:
– Как я понимаю, ты не поедешь в Рим, чтобы давать показания против Долабеллы?
Орест ничего не сказал. Он казался рассеянным, будто его мысли блуждали где-то далеко.
– Разве я еще не ответил на этот вопрос? – спросил наконец старик, к удивлению Цезаря.
– Пока нет.
– Я-то думал, мы уже все обсудили, – продолжал Орест, словно выйдя из оцепенения. – Я стар, мне нечего терять. Это твоя ранняя смерть должна вызывать сожаление. Но если ты жаждешь сразиться с этим негодяем, мой ответ таков: я поеду в Рим.
– Хорошо, – с облегчением вздохнул Цезарь. – Если все сложится удачно, выезжаем через неделю.
– Прекрасно, через неделю.
Орест встал. Цезарь последовал его примеру и в сопровождении старого македонянина направился к воротам. Орест молча попрощался с гостем, бросив на него печальный взгляд, отчего Цезаря охватили тоска и неуверенность. Выйдя на улицу, Цезарь с вооруженной охраной пересек город, вернулся к себе и удалился в комнату, которую сделал своей спальней, встревоженный и задумчивый.
Он дал Лабиену и Марку неделю на то, чтобы доехать до границы с Фракией, вернуться назад и рассказать о состоянии Эгнатиевой дороги за пределами Фессалоники.
Через семь дней Лабиен предстал перед Цезарем и принялся рассказывать:
– Так и есть – дорога пребывает в ужасном состоянии до самой Фракии. Дальше становится лучше.
– Другой правитель, другое отношение к общественному благу, – отозвался Цезарь.
– Похоже на то.
– Итак, Долабелла действительно проявил небрежение, махнув рукой на содержание дороги, столь важной для торговли. К тому же теперь мы знаем, куда делись деньги, выделенные на ее починку.
– Да, – подтвердил Лабиен.
– Что ж, хвала Юпитеру, это отличные новости.
Цезарь ликовал. Лабиен не разделял его воодушевления, так как не верил, что на суде, в присутствии сенаторов-оптиматов, все пройдет гладко.
– А у тебя нашлись свидетели? – спросил он.
Цезарь рассказал о своей беседе со стариком Орестом. Лабиен озабоченно смотрел в пол.
– Он очень стар, – сказал он. – Может умереть по дороге в Рим или по прибытии туда и не успеет дать показания.
Цезарь вздохнул.
– Риск есть, зато судьи с уважением отнесутся к его почтенному возрасту, – возразил он.
– Возможно.
– Уверен, – кивнул Цезарь, а затем, дабы отблагодарить друга, пригласил его выпить вина и отдохнуть за хорошим ужином.
Наступила ночь, Лабиен пошел спать. Он устал после стремительного путешествия по Эгнатиевой дороге на восток и еще более быстрого возвращения в Фессалонику.
Оказавшись один в своей спальне, Цезарь еще раз подумал о том, что отныне у него есть новые, надежные свидетели – строитель Марк и почтенный Орест. Не следовало забывать и о юной Миртале, ожидавшей в Риме под присмотром македонян. И все же никто по-прежнему не верил в него и в то, что он одержит победу на суде. Ни старик Орест, ни его друг Лабиен, ни кто-либо еще.
Затем ему в голову пришла одна мысль.
Он позволил себе улыбнуться.
Корнелия, его юная жена, верила в него.
Он откинулся на спинку кресла.
– Корнелия, – чуть слышно проговорил он среди теней от факелов.
Он скучал по ней.
Ему не хватало ее слепой веры в него, а еще – почему бы не признаться в этом – он скучал по ее прекрасному телу.
Memoria tertia[32]
Корнелия
Супруга Цезаря
XXVII
Договор о власти
Война против марсов и прочих италийских народов, восставших против Рима, подходила к концу. Союзники – то есть все жители Италии, некогда жившие в согласии с Римом, а впоследствии поднявшие восстание, чтобы добыть римское гражданство силой оружия, поскольку переговоры ни к чему не привели, – потерпели поражение. Окончание войны означало, что перемирие между популярами и оптиматами, установленное по молчаливому согласию, но не закрепленное письменным договором, также завершилось.
Марий это знал. За несколько лет до последней войны вождь популяров хотел возглавить Рим, но его союзники, Главция и Сатурнин, были убиты, а ему самому пришлось бежать. Оптиматы согласились на его возвращение в город на Тибре, чтобы великий полководец помог навести порядок в Италии, однако после подавления мятежа разногласия между оптиматами и популярами вспыхнули с новой силой. На Италийском полуострове оставались очаги сопротивления Риму, особенно в землях самнитов – правда, сенаторы считали этот вопрос второстепенным, – возобновилось и вечное противостояние между богатыми, не желавшими новшеств сенаторами и другими членами Сената, а также плебеями, которые жаждали перемен в обществе и в учреждениях.
Марий видел, как ловко орудует Сулла в Сенате, и опасался, что сенаторы передадут его бывшему помощнику по африканской войне начальствование над новым войском, которое Рим собирал для противостояния очередной угрозе, едва ли не более опасной, чем та, которая некогда исходила от Югурты или кимвров с тевтонами, – а именно Митридату Шестому[33] Евпатору, понтийскому царю, который напал на подвластные Риму страны Азии и угрожал вторгнуться в Грецию. Кто-нибудь должен был его остановить. Но Митридат не был, подобно царю тевтонов или даже Югурте, вождем диких племен, которые только и знали, что воевать и сражаться. Митридат был могущественным главой воинственного государства, имевшего опытных воинов и многочисленный флот, и мог за короткое время захватить все страны, прилегавшие с востока к Внутреннему морю, принеся Риму больше неприятностей, чем Карфаген во времена легендарного Ганнибала. Вот почему Сенат согласился создать постоянное войско с учетом преобразований, проведенных Марием во время борьбы с тевтонами, когда простые римляне с оружием в руках доказали при Аквах Секстиевых, что при должном обучении способны сражаться на славу. Новое войско отправится на Восток и сразится с закаленным в боях людьми Митридата. Ходили слухи о наборе шести легионов, не больше и не меньше.
Марию было ясно, что полководец, начальствующий над этими легионами, после победы над Митридатом станет хозяином Рима. Не найдется военной силы, могущей противостоять такому крупному войску – ни в Италии, ни в провинциях. Надо было лишь получить назначение консулом или проконсулом с империем над войском, которое отправится на Восток, а затем, что отнюдь немаловажно, вернется в Рим.