Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 30)

– Слышал, – подтвердил Цезарь, – но мало что о нем знаю.

– Великий полководец и государственный муж. В государственных делах он смыслил куда больше твоего дяди. – Марий улыбнулся. – Перикл знал, что мор следует прекратить любой ценой, но сам скончался от болезни, пришедшей к афинянам с моря. Говорят, ее завез какой-то корабль. События в Риме напоминают случившееся в те далекие времена: в Афинах на смену Периклу пришли другие люди, бесконечно уступавшие ему – слабые, неразумные, невежественные. Вместо того чтобы стремиться к процветанию Афин и их обитателей, сражаясь с моровым поветрием и правильно ведя войну, они желали легкой славы. К чему привели их недальновидность и глупость? Афины потеряли третью часть жителей из-за мора, а к тому же проиграли войну со Спартой. Город уже никогда не был таким, как раньше. И все повторяется, мальчик. Повторяется беспрестанно. Тут ничего не поделаешь.

– А вдруг можно что-то придумать? – спросил Цезарь. Он пытался все понять и запомнить, но это было трудно.

– Себялюбивые, продажные и часто недалекие властители наживаются, когда начинаются испытания, война или мор, стремятся захватить власть или удержать ее, нисколько не думая, как отразится их честолюбие на тех, кем они правят, – торжественно произнес Гай Марий. – Некоторые даже хотят, чтобы тяжелые времена затянулись, если решают, что это пойдет им на пользу. Сейчас в Риме все как будто повторяется: сенаторы-оптиматы больше думают о том, как удержать власть, чем об общественном благе. Но Риму повезло: я, Гай Марий, прежде всего думаю о благе горожан, о том, как положить конец испытаниям, а не о себе. Если бы я уподобился оптиматам, то сидел бы сложа руки и ничего не предпринимал, пока марсы и прочие народы идут на нас войной и громят нашу оборону. Я бы дождался всеобщего отчаяния и сделался единоличным властителем Рима. Однако я – не оптимат. Я думаю о том, как сделать, чтобы в этой войне было как можно меньше жертв и мы поскорее справились с испытаниями. Вот почему я пойду в Сенат, где правят себялюбивые проходимцы, и поступлю в их распоряжение – не во благо оптиматов, но во благо Рима и римлян. Мой мальчик, я буду сражаться за Рим. Для меня на первом месте – Рим и его народ, а не выгода сенаторов или моя собственная. Вот в чем разница между твоим дядей и оптиматами, вот в чем должна быть разница между тобой и ними. Сенаторы вызвали меня, ибо в войне, как ни больно им это признавать, я лучший полководец. И я готов сражаться на их стороне, но не ради них, а ради Рима. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, дядя, – кивнул Цезарь. – Но почему они так ненавидят тебя? Из-за того, что ты всегда побеждаешь?

– Дело не только в победах: я доказал, что вооруженный и обученный римский плебс непобедим. Поэтому они меня ненавидят, поэтому боятся. Я показал это при Аквах Секстиевых. Они призвали меня, помня о моих победах над тевтонами, амбронами и кимврами. Я заключил союз с Сатурнином и Главцией, твоя мать наверняка рассказала тебе, что происходило в те времена, когда ты родился. Сатурнин и Главция мертвы. Выжил я один. Они ненавидят меня за то, что я жив. Как только война с союзниками закончится, оптиматы вновь выступят против меня.

Наконец, к облегчению Сертория, Марий встал и попрощался с мальчиком.

– Пусть дюжина солдат проводит моего племянника и его друга домой, – обратился сенатор к своему доверенному трибуну. Серторий кивнул.

Уже поднявшись на ноги, Гай Марий снова повернулся к ребятам, которые из уважения тоже встали.

– Мне очень, очень жаль, – сказал он племяннику. В голосе его слышалась печаль.

– Чего жаль? – растерянно спросил Цезарь.

– Того, что я твой дядя, – ответил Марий.

– Почему ты так говоришь? – Цезарь не понимал, куда тот клонит. – Я горжусь тем, что я твой племянник.

Марий вздохнул и собрался что-то сказать. Несомненно, это были последние его слова в разговоре с юным Цезарем, первом за долгое время. Он оперся руками о стол и заговорил вполголоса – его слышали только племянник и Лабиен:

– Ты даже не представляешь, мальчик, какие неприятности грозят тебе в будущем. Мои враги – это и твои враги, и они простят тебе все, кроме одного: Сулла никогда не простит тебе того, что ты мой племянник, а Долабелла, его правая рука, его кровожадная собака – тем более. Прости, но тебе придется с этим жить. И постараться уцелеть. – На мгновение он умолк и посмотрел на Лабиена, затем снова на племянника. – Зато сегодня ты одержал маленькую великую победу.

– Победу? Я?

– Сегодня у тебя появился друг. Сегодня ты встретил человека, каким, возможно, для Сципиона был Гай Лелий. Я хорошо разбираюсь в людях. – Он посмотрел на Лабиена, который смотрел на него, широко раскрыв глаза, не мигая. – И этот друг никогда тебя не предаст. А теперь мне пора. Помни: берегись Суллы и, если сможешь, не связывайся с Долабеллой. Вырастай побыстрее. Становись сильным, мальчик. Тебе нельзя терять ни секунды.

Гай Марий отошел от стола и зашагал за Серторием, окруженный военачальниками и ветеранами. Подобно солдатам в когорте, они покинули таверну, четко печатая шаг. Остались только трактирщик, юный Цезарь, его друг Лабиен и двенадцать бывших легионеров, которым предстояло проводить мальчиков.

– Я никогда не стану таким великим, как он, – процедил Цезарь сквозь зубы. – Никогда.

Οἱ δὲ ταῦτά τε πάντα ἐς τοὐναντίον ἔπραξαν καὶ ἄλλα ἔξω τοῦ πολέμου δοκοῦντα εἶναι κατὰ τὰς ἰδίας φιλοτιμίας καὶ ἴδια κέρδη κακῶς ἔς τε σφᾶς αὐτοὺς καὶ τοὺς ξυμμάχους ἐπολίτευσαν, ἃ κατορθούμενα μὲν τοῖς ἰδιώταις τιμὴ καὶ ὠφελία μᾶλλον ἦν, σφαλέντα δὲ τῇ πόλει ἐς τὸν πόλεμον βλάβη καθίστατο.

В делах, которые, казалось, не имели отношения к войне, они вели политику, определявшуюся честолюбием и алчностью отдельных граждан во вред городу и союзникам. Успех в этих предприятиях мог быть полезен только немногим лицам, но их неуспех оказался пагубным для нашего города и дальнейшего хода войны[22].

Суд III

Inquisitio

Время, предоставляемое обвинителю и защитнику для сбора доказательств и поиска свидетелей.

XXIV

Свидетели

– Я понял, что имел в виду Цицерон в том разговоре после divinatio. – Цезарь говорил возбужденно, взволнованно. Лабиен слушал его с интересом, но лицо его омрачала тень; Цезарь, желая поскорее узнать значение слов Цицерона, до поры до времени, казалось, не замечал ее. – Надо быть защитником, это делает оратора привлекательным в глазах народа. Обвинителей, или, как их еще называют, доносчиков, народ не любит, доносчик – вроде ребенка, который на глазах у взрослых ябедничает взрослым на других детей. Донос – та же подлость, та же зависть. Обвиняя сенатора, как в случае с Долабеллой, мы собираемся положить конец его участию в государственных делах, загнать его в угол, отстранить от общественной жизни, унизить, опорочить.

Лабиен, зараженный страстью Цезаря, на мгновение забыл о плохих новостях, которые ему предстояло сообщить, и включился в разговор:

– Но Долабелла – продажный сенатор, которого нужно разоблачить, вывести на чистую воду. Мы обязаны остановить его. Иначе он станет новым Суллой. Даже хуже.

– Да, конечно, мой друг, – согласился Цезарь. – Это наша главная задача. И Цицерон наверняка думает о том же. Он подсказывает нам, как достичь цели, не выглядя злодеями. Обвинители непопулярны, защитники же считаются героями, например тогда, когда встают на сторону слабого. Долабеллу точно не назовешь слабым, он силен и могуществен, к тому же мы знаем, что он держит в руках судей, сенаторов, многие из которых так же продажны, как он сам. Да что там, таковы все крайние оптиматы-консерваторы, и четыре месяца на inquisitio нам даны не для того, чтобы облегчить сбор доказательств против Долабеллы: они лишь хотят дать Метеллу, их вождю, время вернуться из Испании и возглавить суд. Я уверен, что Долабелла просил об этом оптиматов. Хочет как следует себя обезопасить. Не забывай, что Метелл ведет войну с Серторием, правой рукой моего дяди Мария. Серторий в Испании по-прежнему возглавляет мятеж против Республики, где всем заправляют оптиматы.

Лабиен кивнул. Он прекрасно помнил Сертория – храбреца из войска Мария, его самого смелого военачальника.

– Обвинителем выбрали меня, а не Цицерона, так как они уверены, что я бесконечно слабее его и, уж конечно, менее опытен. К тому же Долабелла нанял моего дядю Котту и Гортензия, лучших защитников в Риме. Долабелла силен, но в базилике, перед народом, он – reus, обвиняемый. Получается, он – жертва, а я – палач, выставляющий его злодеяния на всеобщее обозрение, быть может даже порочащий его. Это не сделает меня… нас популярными в глазах простолюдинов. Так не пойдет, клянусь Юпитером: мы должны найти способ убедить народ Рима, что я – поборник справедливого и благородного дела.

– Это и есть справедливое и благородное дело – разоблачить мздоимца и отстранить его от власти.

– Да, но, так или иначе, мы – обвинители. Мы должны быть защитниками, защищать что-нибудь или кого-нибудь. Я, Гай Юлий Цезарь, выступлю в базилике как защитник македонян, простых людей, уважающих римские власти, хотя им достался несправедливый наместник. Они не восстали против Рима, имея для этого веские причины. Это люди, подчинившиеся римским законам, нашим законам, которые они считают своими собственными, и, следовательно, заслуживают справедливой защиты. Я буду их защитником, я предъявлю обвинение Долабелле, я разорву его на части, но это будет не нападение, а защита тех, с кем обошлись несправедливо. Понимаешь?