Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 29)
Он не в силах был противостоять напору легионеров. Эти войска сражались иначе, чем при Араузионе или в недавних битвах. Тевтобод не понимал, что происходит: дух римлян стал иным. Тевтонский царь был побежден и покинут всеми.
– А-а-а! – завыл он, когда его ранил сперва один меч, затем другой.
Какой-то центурион, узнав Тевтобода по панцирю и шлему, приказал легионерам остановить натиск, окружить и взять под охрану раненого, поверженного и побежденного царя, пока римский консул не прибудет на место и не решит, что с ним делать.
Тем временем римляне принялись крошить тевтонов: на берегу реки, где легионеры разили врагов наповал и брали пленных, и на равнине, где конники и пехотинцы Марцелла уничтожали врагов, как испуганных кроликов. Тевтоны привыкли обладать превосходством с начала и до конца сражения и не были готовы, ни умственно, ни телесно, вести бой, проигранный с самого начала.
Всюду высились горы трупов.
Резня была поистине чудовищной.
Несколько когорт прибыли во вражеский лагерь. Тевтонские женщины, как и амбронские, храбро, но безуспешно боролись за свою жизнь, пытаясь спасти детей. Многие были убиты, многие взяты в плен, чтобы превратиться в рабынь. То же происходило и с детьми.
Поражение тевтонов было полным.
– Это сокрушительная победа, славнейший муж, – сказал Серторий, пока консул рассматривал раненого тевтонского царя. Тот лежал на земле в окружении сотен легионеров, которые с гордостью наблюдали за этой сценой.
– Да, это великая победа, – согласился Гай Марий. Под пристальным взглядом трибуна, начальников и легионеров он зашагал к поверженному царю и присел перед ним на корточки. – А теперь скажи мне, царь тевтонов, кто здесь трус?
Тевтобод застонал от боли. Рот его был наполнен кровью, но сердце сочилось презрением.
Гай Марий улыбнулся.
Затем встал и отошел от умирающего царя.
– Добьем его? – спросил Серторий.
Гай Марий повернулся к Тевтободу: тот медленно истекал кровью и должен был умереть через несколько часов, если его не казнят.
– Нет, мы не станем убивать, – ответил он. – Он смеется над всеми нами уже два года, а теперь мы посмеемся над ним.
Серторий удовлетворенно кивнул.
– Как только переловят тех, кто пытается убежать, пусть дадут легионерам вина! – добавил консул, возвысив голос так, чтобы все услышали его. – Сегодня день торжества и пира! Желающие могут выпить вместе с поверженным вражеским царем!
Повсюду раздались рукоплескания и радостные возгласы. Гай Марий покинул место недавнего побоища и направился к возвышению, желая лучше видеть происходящее. Серторий сопровождал полководца – вдруг тому вздумается отдать приказ, который нужно будет немедленно сообщить остальным начальникам. С вершины было видно, как тевтоны продолжают сдаваться в плен, а римляне охотятся за беглецами на краях равнины.
– Пусть Марцелл не углубляется в лес, – велел консул. – Я не хочу терять ни одного человека: беглецы могут устроить засаду.
Серторий посмотрел на стоявших рядом начальников. В том, чтобы повторять слова Мария, не было необходимости: сразу несколько человек помчались передавать приказ Клавдию Марцеллу.
Гай Марий посмотрел на реку, красную от крови тысяч тевтонов, сраженных римскими мечами и копьями.
– А знаешь, что означает слово «тевтоны», по мнению галлов? – спросил он Сертория.
– Не знаю, славнейший муж.
– «Тевто» означает «племя», «она» – «вода». Для галлов тевтоны – это «племя воды», якобы вышедшее из далеких морей, там, на неведомом севере. Это не кажется тебе любопытным?
Серторий не совсем понимал, что имеет в виду консул.
– Тевтоны, племя воды, – пояснил Гай Марий, указывая на реку, окрашенную в алый цвет, – погибли в воде. Вышли из воды и сгинули в ней же.
На вершину холма поднялся военачальник, принесший новости.
– Марцелл получил приказ, – доложил он. – А тевтонский царь… больше не дышит.
Гай Марий склонил голову, чуть заметно. Он только что уничтожил Тевтобода: тот едва не стал вторым Ганнибалом, но у видавшего виды консула известие о его смерти вызвало лишь легкий кивок.
Спокойствие, с которым консул выслушал донесение о гибели своего смертельного врага, возвысило его в глазах Сертория и прочих легионеров.
– Император, император, император! – восклицали римляне.
Они чуть было не решили, что возглавлявший их консул струсил, но теперь приветствовали его как императора.
Весть о великой победе вскоре дошла до Сената.
Как и новость о рукоплесканиях в честь Гая Мария, ставивших его выше остальных смертных.
XXIII
Новая война
– Иногда, мой мальчик, – продолжал Гай Марий, пристально глядя в глаза племяннику, – войну выигрывают не в день решающей битвы. Одержать победу в битве, конечно же, очень важно, но войну ты выигрываешь в те дни, когда неприятель пытается втянуть тебя в бой в том месте и в то время, которые удобны для него, но не для тебя. Ты понял?
Цезарь кивнул, стараясь запомнить каждое слово.
– И не важно, что тебя оскорбляют. Ты можешь притворяться трусом и не быть им, можешь притворяться бестолковым и не быть им. Важно одно: окончательная победа. Пусть тебя называют трусом. Не вступай в бой, пока не будешь уверен в победе. Впоследствии будут помнить только одно: кто победил. Все, что было раньше, стирается из памяти. Запомни, мальчик, и больше не лезь в драку, если не можешь победить.
– Да… – ответил Цезарь. Он хотел было добавить «мой господин», но передумал и робко произнес: – Дядя.
Сказав это, Цезарь увидел, как Серторий и остальные начальники вытаращили глаза и застыли, затаив дыхание. Слова эхом разнеслись в тишине таверны на берегу Тибра:
– Ты назвал меня дядей? – Бывший сенатор повернулся к своим ветеранам и повторил очень громко, на тот случай, если кто-нибудь не расслышал: – Он назвал меня дядей.
Цезарь сглотнул слюну.
Марий снова повернулся и посмотрел на племянника, сидевшего напротив, такого бледного, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Все выпитое вино разом ударило в голову Цезарю.
Затем Гай Марий расхохотался. Смех был раскатистым и чистым одновременно. Счастливый, искренний смех.
Цезарь облегченно вздохнул, за ним – Лабиен, а также Серторий и остальные военачальники, сопровождавшие полководца.
Марий наклонился над столом и вновь заговорил.
– Можешь называть меня дядей, – сказал он Цезарю, после чего посмотрел на Лабиена. – А ты – нет, но если ты дружишь с моим племянником, ты мне нравишься.
Тит Лабиен кивнул.
– Спасибо… славнейший муж, – промямлил он.
Гай Марий снова откинулся на спинку стула и вздохнул.
Он заговорил, на этот раз глядя в пустой кубок: было неясно, к кому он обращается – к племяннику, ко всем присутствующим или ни к кому вообще. Он высказывал вслух потаенные мысли:
– Я поведал о тевтонах и хотел бы рассказать о кимврах и о битве при Верцеллах, но меня ждет Сенат. Когда-нибудь ты узнаешь от меня о Нуманции; я многому научился после двадцати лет войны и четырехсот осад. Этих нуманцианцев голыми руками не возьмешь. Сенат… – повторил он и, помолчав, продолжил еще более отрешенно и задумчиво: – Сенат призывает меня на новую войну. Оптиматы вспоминают про меня лишь тогда, когда им страшно: война в Африке, затем тевтоны и кимвры, а теперь вот мятеж союзных городов. Если бы они прислушались ко мне, Главции и Сатурнину десять лет назад, если бы предоставили италийским союзникам гражданство и право голоса – по крайней мере, в вопросах, которые прямо касаются их, – марсы и другие союзники не восстали бы. Или к Друзу, который попытался пойти навстречу союзникам и добиться для них прав через переговоры. Но оптиматы убили Главцию и Сатурнина, вынудили меня покинуть страну, а теперь убили Друза. Союзникам оставалось только одно – начать войну.
– Ты собираешься сражаться за оптиматов против союзников? – спросил Цезарь, удивленный и разочарованный.
– Нет, мальчик, я буду защищать Рим. Затем придется его изменить и сделать наконец общим: пусть он принадлежит оптиматам и популярам, всадникам, плебеям и союзникам. Но прежде мы должны его защитить. Когда наступают испытания, не время для перебранок. Сначала надо ему помочь, а потом уже затевать споры. Только злодеи или идиоты отстаивают свои интересы в тяжелые времена. Нечто похожее произошло в Афинах, когда пришла та ужасная чума… – Он остановился, будто вышел из оцепенения, и снова посмотрел на племянника. – Оптиматы смеются надо мной, потому что я плохо говорю по-гречески, и это правда, но читать-то я читаю, мальчик. Знаешь, что рассказывает Фукидид о войне между Спартой и Афинами, опустошенными чумой?
Цезарь прочитал немало греческих текстов, но по большей части это были театральные пьесы: они казались ему интереснее папирусов с текстами по древней истории, покрытых убористыми письменами.
– Нет, не знаю, – ответил он.
Марий снова наклонился к племяннику. Серторий едва сдерживал нетерпение. Ему казалось, что нехорошо заставлять сенаторов ждать так долго, учитывая напряженную обстановку в городе. Он видел, как выглядит город, охваченный насилием, в тот день, когда не смог предотвратить побивание Сатурнина камнями в здании самого Сената.
Бывший сенатор заметил, что Серторий охвачен нетерпением, поднял левую руку и знаком велел ему молчать. Он хотел закончить рассказ о Греции.
– Афины вели жестокую войну со Спартой, и в разгар ее разразилась ужасная болезнь, настоящий мор, опустошивший город. Он был полон людей, укрывшихся за его стенами, дабы спастись от спартанцев, – азартно объяснял Марий. – Предводителем афинян в начале войны был Перикл. Ты слышал это имя, мальчик?