Санто Версаче – Автобиография одной итальянской семьи (страница 20)
У книги есть посвящение: «Трем Антонио в моей жизни». Имеются в виду наш отец, мой сын Антонио, которому в ту пору было четыре года, и Антонио Д’Амико, друг и компаньон Джанни в течение пятнадцати лет.
Именно это посвящение и привлекло внимание «Адвоката», воинствующего журнала американских геев, в ходе интервью, которое они организовали для продвижения книги Джанни. На мой взгляд, это интервью дало движению гомосексуалов гораздо больше, чем все гей-парады, вместе взятые. Они только раздражают итальянских журналистов, которым не хватает сенсаций и приходится снова и снова к ним обращаться.
В 1995 году журналист из «Адвоката» Брендон Лемон встретился с Джанни в отеле «Сан Реджис» в Нью-Йорке. На этой встрече Джанни просто, без всяких экивоков, назвал Антонио своим партнером и спутником. Без криков и аффектации, но продемонстрировав свою решимость.
В этом интервью он высказался достаточно ясно и критично: «Обычно, если мужчина комментирует мужскую красоту, к примеру, известного киноактера, публика сразу думает, что он гей. Но такой подход к вопросу меняется. Для новых поколений все обстоит совсем по-другому, и я думаю, что пройдет несколько лет, и мы почувствуем себя свободными комментировать любой тип красоты, не опасаясь, что на нас повесят тот или иной ярлык».
Будучи подростком, он встречался с девушками, и никто из моих знакомых даже не думал, что он станет геем. Никто не устраивал ему скандалов, не выгонял из-за стола. Не было никаких драм. Просто однажды настал момент, когда всем стало очевидно, как на самом деле обстоят дела, и все стали воспринимать его ориентацию как само собой разумеющееся. Думаю, что единственный, кто переживал и долго не мог понять и принять ее, был наш отец. Но с моей точки зрения и с точки зрения мамы, все было просто и вполне естественно. Не говоря уже о Норе, самой страстной фанатке Джанни, и о Донателле, которая его обожала.
Недавно я задал себе вопрос: приходилось ли Джанни когда-нибудь чувствовать себя изгоем или человеком со стигмой? Нельзя сказать, что прежде, чем уехать из Реджо, Джанни воспринимал свою гомосексуальность как тайну, которую надо охранять. Но чем больше он отдалялся от дома и теснее общался с миром моды и с другими гомосексуалами, тем легче освобождался от предрассудков. Его избавляла от них артистическая природа характера.
Как-то я спросил у Натино Кирико, давнишнего приятеля Джанни, страдал ли мой брат в юности от своего статуса гея, живущего в южном городе. Он ответил, что Джанни обладал такой энергией, такой силой личности, что даже в те времена заявлял, что счастлив быть гомосексуалом. «Мало того. Он говорил мне, что бедолаги мы, а не он. У него было мало друзей-геев, но он всегда гордился нашей дружбой именно потому, что я геем не был. Его чувство собственного достоинства отвергало идиотов, которые, увидев нас вместе, сразу делали вывод, что мы пара. Однажды я уговорил его просто так, на спор, приударить за девушкой, норвежской моделью. Он вернулся, испуганно тряся головой, и мы потом хохотали до упаду. У него была потрясающая способность легко относиться к такого рода сюжетам: он умудрялся всегда все видеть наперед и преодолевать всяческую заурядность. Благодаря ему я понял, что в жизни нас больше всего угнетают разные табу и комплексы. У Джанни их не было».
Стремление Джанни наслаждаться и давать наслаждение другим, его исключительную интеллектуальную свободу, этот мотор, создающий моду с нарушением всех правил, прекрасно объяснил Кирино Конти в статье под названием «Джанни, погибший Дионис», напечатанной в «Коррьере делла сера» в 2007 году, через десять лет после его смерти. Кроме всего прочего, Конти пишет: «Он приехал в Милан с лихорадочной решимостью человека, явившегося из самых дальних краев и уже познавшего и цену, и тяжесть запретов и предрассудков. И все же с неподражаемой дерзостью и легкостью того древнего культа, которому служил, он смело смешивал несовместимые вещи и признаки, он шел по миру напролом, в открытую, и мир распахивался перед ним. <…> В нем воистину поражала проницательность, отсутствие малейших сомнений и колоссальная жизненная сила. Так что его новая манера набрасывать черты собственного независимого стиля больше просматривалась в быстром и решительном, полном внимания и энергии взгляде из-под густых ресниц, чем в последующих результатах. В этом цепком взгляде отражалась вся его бесконечная живость».
При всех наших различиях характеров, стилей жизни и сексуальных предпочтений мы с Джанни были словно один человек. Когда он жил в Милане, рядом с ним всегда вертелась какая-нибудь девчонка, и он шутил: «Займись-ка ею ты».
Точно так же он неоднократно просил меня отвадить какого-нибудь надоевшего «ухажера». Он заводил одни за другими много разных отношений и почти никогда не жил врозь с избранником. Самыми крепкими оказались отношения с Антонио, который фактически стал членом нашей семьи. Моя племянница Аллегра звала его «дядя Антонио», а Джанни включил его в свое завещание.
Со всем своим окружением Джанни всегда был очень щедр. Я имею в виду не экономический аспект и не стиль жизни, основанный на участии и поддержке. Джанни был щедр на огромное количество идей, советов и ободряющих поступков. Многие из тех, кто работал с ним, обретали уверенность в своих талантах и возможностях. Что ж, они все были учениками чародея.
Но было и еще одно дело, так и не доведенное до конца, о котором я хочу здесь написать. Это дело имело бы большое значение для меня, для семьи Версаче и, скажу без ложной скромности, для всей Италии.
16
В Майами погиб не только мой брат, но и один необычайный финансовый проект, который, возможно, изменил бы и лицо международной модельной индустрии, и равновесие внутри нее.
Итак, уже несколько лет я вынашивал идею котировать наше сообщество на бирже. И в промежуток времени с конца 1996-го по начало 1997 года эта идея начала реализовываться. После болезни Джанни снова начал работать с обычным юношеским запалом. Наши дела шли хорошо и в Италии, и за рубежом. Настолько, что в 1997 году мы получили с продаж тысячи миллиардов лир, а точнее – приблизились к цифре в девятьсот семьдесят три миллиарда, что составило пятьсот два миллиона евро.
В это время я часто задавал себе вопрос, скоро ли мы перегоним Армани. А мы уже к тому приближались.
1997 год начался с показа
Я тоже от него не отставал. Как раз в этот период в интервью газете «Только 24 часа» я объявил о предстоящей котировке на бирже. Уверенность в том, что она состоится, становилась во мне все крепче. Журналистке Паоле Боттелли я даже сообщил дату: июнь 1998 года. Однако не только эта перспектива заставляла меня ощутить себя на ракетной пусковой установке.
В ходе встречи с «Морганом Стенли», ближайшим ко мне банком, с которым я работал над котировкой, нам предложили объединиться с «Гуччи». Следовательно, котировка пройдет посредством увеличения капитала фирмы «Гуччи» и вложения капитала фирмой «Версаче». Фирма «Гуччи» уже котировалась на бирже. Арабы из «Инвесткорпа» уже купили пакет акций, и «Гуччи» действительно стала публичной компанией, поскольку ни у кого не было решающего большинства[76]. Не случайно их вскоре пытались спихнуть сначала Патрицио Бертелли ди Прада, затем Бернару Арно и, в конце концов, Франсуа Пино, который, как известно, и поглотил этот бренд, и, переведя во Францию, сделал одной из самых блестящих звезд на небесах торговых марок.
Если бы наше слияние с «Гуччи» состоялось, то образовался бы первый крупный центр итальянской модной индустрии с самостоятельными марками, дополняющими друг друга. И мы могли бы вместе справляться с возникающими проблемами. С позиций продуктивности в предметах одежды мы были сильнее с нашим центром в Новаре, а они, как известно, по определению отличались великолепной фурнитурой. При поддержке сильных структур Джанни и Том Форд[77] могли бы обрести максимальную творческую свободу.
Мы стали бы единым предприятием с двойной возможностью безошибочного попадания в цель. Такое предположение было воистину захватывающим, а главное – вполне осуществимым.
Начать разговор решили на обеде в Савини. За столом сидели Доменико Де Соле[78] и двое его сотрудников, Галеаццо Пекори Джеральди и Паола Джаннотти де Понти. И еще я в сопровождении Травиа и Баллестрацци. У нас в запасе была целая неделя на обсуждение и принятие решения. Я связался с Джанни по телефону, объяснил ему, о чем речь, и попросил спокойно все продумать.