Санто Версаче – Автобиография одной итальянской семьи (страница 22)
Какое отношение это имеет к нам? Журналист Форти опубликовал документ под названием «Улыбка Медузы», где якобы раскрывались неизвестные подробности гибели Джанни. Публикация прозвучала по радио. Ради сенсации Форти даже выкупил тот плавучий дом, где нашли труп Кьюненена. Он, как и Фрэнк Монте, считал, что Кьюненен не покончил с собой, а был убит, чтобы не болтал лишнего. А затем кто-то якобы инсценировал его самоубийство. Такие разоблачения стоили Форти свободы, в том смысле, что если верить всей этой бредовой конструкции, то он вовсе не совершал убийства, за которое получил пожизненный срок, а его ловко подставили, ибо он слишком много знал о деле Версаче.
Но нет в этом деле никакой скрытой интриги. И никаких жгучих разоблачений тоже нет. И не существует параллельных миров, где Джанни никто не убивал. Его застрелил неуравновешенный преступник-психопат, для которого Джанни был символом славы, успеха и удачи. Как Марк Чепмен, убивший Джона Леннона. Как Джон Хинксли, стрелявший в президента США Рональда Рейгана, «чтобы произвести впечатление на Джоди Фостер», актрису, которую он упорно преследовал, потому что был ее страстным фанатом.
Такие убийства, как убийство Джанни, обнажают нездоровый лик «культуры селебрити», маниакальное стремление показать себя, жить, существовать и любой ценой создавать материал для СМИ, пусть и ценой убийства.
Я не читал всех статей и книг, где криминологи, социологи и журналисты анализируют гибель Джанни. А тех, что прочел, не помню. Ни одна из этих публикаций не смогла и никогда не сможет меня утешить.
Исключение, пожалуй, составляют слова, написанные художником Эмилио Тадини в «Коррьере делла сера» 16 июля. Думаю, что они точнее всего выражают значение, которое гибель Джанни имеет для всех, даже для тех, кто не был с ним знаком лично и для кого имя Версаче означает только этикетку на одежде.
«Когда умирает известная личность, мы почти неизбежно, словно протестуя против долга перед обществом, каким-то роковым образом принимаемся соединять фрагменты надгробных панегириков и похоронной риторики. Но бывает, что такие выходящие из ряда вон случаи, как этот, наводят нас на мысли, которые никогда не пришли бы нам в голову в обычных условиях и объективную суть которых никогда не пытались бы выяснить. Видимо, существует нечто такое, на что мы до сих пор вынужденно смотрели как на показную, шумную очевидность ежедневного самопожертвования такой личности. И теперь, в момент смерти Джанни Версаче, мы пытаемся подумать о его жизни. В истории каждого великого города есть личности, которые в определенные моменты оказываются способны реализовать свою силу и волю гораздо полнее, чем это могут сделать другие. Они появляются среди нас, ибо вобрали в себя все духовное наследие своих отцов, своих предков. Или всего добились в одиночку. Джанни Версаче – один из них, один из немногих великих представителей моды в Милане. Всего за несколько лет Джанни Версаче стал всемирно известной личностью. И не только как создатель необыкновенно удачных и успешных моделей одежды. Он известен и как создатель эффективной сети производства и сбыта этих моделей, а это удается лишь очень немногим. Он сумел передать свой неповторимый стиль, который не спутаешь ни с каким другим. Его творческий язык сумел сказать то, что никому до него сказать не удавалось: работать – во всем мире означает цель, которую перед собой должны ставить все крупные объединения. Для многих из них это трудноразрешимая проблема, словно у них не хватает оборудования и нужного оснащения. <…> В последних своих коллекциях Версаче работал над тем, чтобы убрать все лишнее, утончить линии и сделать модели проще и легче. Неизменными оставались только яркие цвета и необыкновенная способность к выдумке. Это чисто итальянский стиль, его узнают во всем мире, и, ей-богу, его стоит повторять. Вдумайтесь, со сколькими разными акцентами бессчетное количество раз произносится и будет произноситься во всем мире имя итальянца Джанни Версаче…»
18
Воистину нет способа свести счеты с тем, что теряем. Я попытался сделать это в своей книге. Расскажи – и тебе станет легче. Но сам процесс обнажает все рубцы от душевных ран.
Как я уже сказал на предыдущих страницах, после Майами очень многое изменилось. Гибель брата создала глубокие трещины и в деле, и в нашей семье. В его завещании, составленном в сентябре 1996 года, наследницей половины состояния названа Аллегра. Джанни любил всех своих племянников, но Аллегра всегда была «его принцессой», центром мира, волшебной девочкой, как Донателла, когда мы были еще маленькие. Не могу отделаться от мысли, что, если бы Джанни не покинул нас, мы держались бы вместе. Наше дело не вошло бы в полосу кризиса, мы ничего не начали бы продавать, и я сам не подтолкнул бы фирму «Версаче» к совершенно другой судьбе. У нас состоялся бы союз с «Гуччи», и мы продолжили бы только приобретать.
И что-то выдумывать уже бесполезно: мы стали захлебываться в море необратимости.
Что же касается завещания Джанни, то существует закулисная сторона вопроса, о которой я хочу поведать из любви к истине. Я уже писал, что он составил завещание в сентябре 1996 года, меньше чем за год до смерти. Я не знал, что он ездил к нотариусу.
Но думаю, что этот поступок явился результатом возникшего между нами в тот момент довольно сильного напряжения. Ссоры как таковой не было, обычно мы вообще не ссорились. Я, постоянно ощущая себя старшим братом и ответственным за расчеты, как-то раз отчитал его за слишком большие траты. А он тогда ответил мне: «Деньги для того и существуют, чтобы их тратить». Мы послали друг друга куда подальше, и на этом дело кончилось. Антонио Д’Амико рассказывал мне, что примерно за неделю до смерти Джанни они отправились купить какие-то вещи для оборудования дома в Майами, которые он приметил. Цена оказалась заоблачной. Антонио спросил: «И у тебя хватит мужества назвать эту цифру Санто?» А Джанни в ответ только улыбнулся.
У нас с ним такие ситуации были классикой жанра. Каждый исправно играл свою роль. Он выступал как фантазер, не знающий границ, а я – как мастер установки этих самых границ, доверяющий, однако, его интуиции и мечтам. А как я мог бы иначе? Благодаря тому, что наши разные характеры и способности дополняли друг друга, мы многого добились, действуя вместе. Джанни парил в небесах, а я заботился о том, чтобы его не постигла участь Икара.
Последняя дискуссия на эту тему произошла у нас, когда мы заканчивали обустройство дома в Нью-Йорке и магазина на Пятой авеню, семиэтажного дворца, в который мы вложили сто миллиардов старых лир, что равнялось стоимости двух приличных заводов. Если учесть последние приобретения Джанни, эта цифра взлетала еще выше. Едва я приехал в Нью-Йорк, как мне представили новый счет от галереи «Гагозиан»: еще двадцать три миллиона долларов. Я рассердился, мы оба рассердились.
Прошло немного времени, и мы, как всегда, помирились.
В конце июня 1997 года, когда объявили о начале года показов в Париже, мы готовились участвовать в дефиле «Образ Питти». В это же время состоялся первый показ Джанни во Флоренции. 25 июня прошла премьера балета «Барокко Бельканто» Мориса Бежара, в костюмах, созданных по эскизам Джанни. Это была европейская премьера, а предварительный показ прошел только в театре Колон в Буэнос-Айресе в апреле. Как я уже говорил, это была исключительная находка: балетный спектакль и в то же время модный показ. Среди танцовщиков появлялись манекенщики, которые демонстрировали мужские коллекции, а среди балерин – манекенщицы в одежде из женской коллекции. В качестве приглашенной звезды вместе с ними на подиум выходила Наоми Кэмпбелл. Планировалась сцена, когда топ-модель в ярком платье мини цвета фуксии пересекала ковровую дорожку с пистолетом в руке. Эта сценическая идея Джанни должна была добавить зрелищу театральности. Наоми в шутку прицелилась прямо в него. Всякий раз, как вспомню, меня пробирает дрожь. Теперь, в ретроспективе, это воспринимается как мрачное пророчество.
После Флоренции, между июнем и июлем, модные события переместились в Париж. По расписанию намечались показы высокой моды. Для нас это означало презентацию коллекции
– Когда вернусь, надо будет изменить завещание.
– Ты это о чем? – спросил я.
– Да так, не бери в голову, надо кое-что сделать. Сразу как вернусь.
И все мы уехали в Париж.
Потом я узнал, что Джанни и Антонио вежливо отклонили приглашение Элтона Джона к нему на виллу на Лазурном Берегу, где они каждый год в августе вместе отдыхали.
Много лет подряд они фрахтовали катер и отправлялись путешествовать по Средиземному морю. Элтон настаивал. К ним присоединился еще и Морис Бежар, который передал бразды правления фестивалем в Авиньоне своему ассистенту. Но Джанни не захотел менять свои планы провести несколько дней в Нью-Йорке, а потом отправиться в Майами.