К величайшему удивлению Марко Карреры, волшебник Манфротто ни на йоту не сдал позиций: по его словам, занятия фехтованием по-прежнему ничего не значили, а нить исчезла лишь потому, что из-за постоянного присутствия рядом с малышкой отца попросту стала бесполезной. Марина, которая в своё время, как и Марко, считала причиной фехтование, тоже заявила, что разделяет мнение доктора: то, что нить исчезла, стоило девочке начать тренировки, было чистой случайностью. Впрочем, что ни говори, проблема с нитью за спиной его дочери была наконец решена; и решена вовремя, то есть до того, как девочка пошла в школу, где ситуация могла стать гораздо сложнее; и это, вне всякого сомнения, было успехом, огромным облегчением для всех – не считая одной детали: цены душевных мук, которые Марко пришлось вытерпеть, поскольку дело рассматривалось с единственной точки зрения, гласившей, что нить возникла из-за того, что он слишком мало времени проводил с дочерью (то есть исключительно по его вине), и исчезла не потому, что он отвёл Адель в фантастический мир, откуда нить возникла (то есть не его стараниями), а лишь благодаря интуиции доктора Ночетти. Окей, подумал Марко Каррера, это пускай и ложная, но всё-таки точка зрения, которую вполне можно принять. Жертва, которую можно принести. В конце концов, дело касалось крайне узкого круга (его жены, доктора Ночетти, директрисы и его самого), и разводить по этому поводу споры не имело смысла. Поэтому он не стал возражать, а, напротив, поблагодарил волшебника Манфротто. Ради всеобщего спокойствия. Для блага дочери. Без взаимных обвинений.
Так возникла третья трещина.
Ценности (2008)
От: Марко Карреры
Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com
Отправлено через – Gmail – 12 декабря 2008 г. 23:31
Тема: Ценности
В сегодняшнем письме, дорогой Джакомо, я расскажу тебе, как пристроил три папиных электрических железных дороги. Дельце вышло нелёгким, но в конце концов мне, похоже, в самом деле удалось показать класс. Разобраться с архитектурными моделями оказалось гораздо проще: макет моста аль-Индиано, подаренный папе проектировщиками после победы в конкурсе, я презентовал инженерному факультету, и его сразу же выставили в актовом зале. Виллу Мансутти в Пунта-Ала отнёс Титти, жене Альдино, – она ещё жива и даже вполне в здравом уме. Мы не виделись... не знаю, лет тридцать-сорок, и пускай саму виллу давно продали, модель она приняла и была очень тронута. Купол Брунеллески, большой, а не тот, маленький, который папа подарил уж не помню кому, – в общем, как я уже сказал, большой, который ты наверняка помнишь, поскольку однажды отхватил за него по первое число, когда решил поселить в нём солдатиков, я отнёс во флорентийское отделение Союза инженеров, несказанно всех удивив. А в качестве ответной услуги попросил прекратить слать нам свои бюллетени и требовать с папы ежегодные взносы. Модель печально известной нелегальной пристройки к дому в Болгери я забрал себе, хоть она и не слишком красива. Ах да, есть ещё кукольный домик на водопаде, который папа сделал для Ирены, точная копия Райтовского, но его я не трогал, а так и оставил в комнате: разберёмся, когда будем продавать дом. В общем, с этим добром всё было достаточно просто.
Вопрос возник только по трём железным дорогам. Одну ты, правда, даже не видел, поскольку папа сделал её уже после твоего отъезда, довольно минималистично и при этом весьма искусно: три с половиной метра в длину и всего шестьдесят сантиметров в ширину, она каким-то непостижимым образом позволяет запускать до одиннадцати поездов одновременно. Секрет на самом деле прост: дорога двухъярусная, один ярус – видимый, другой, нижний, скрыт в массивном основании; поезда, добравшись до дальнего конца макета, въезжают в туннель, там меняют направление и, переключив стрелку, уходят вниз, потом незаметно возвращаются на противоположную сторону и поднимаются на верхний ярус, в другой туннель, откуда, снова сменив направление, выскакивают на поверхность – как в той комедии с Лорелом и Харди, где Лорел появляется в кадре с лестницей на плече, и эта длинная, чертовски длинная лестница ползёт мимо, пока на противоположном конце мы не видим всё того же Лорела. В общем, такую великолепную вещь просто невозможно было выбросить. Но и две другие, которые ты должен помнить, – одна огромная, ещё шестидесятых годов, и та, что встроена в горный склон и воспроизводит мост Питеччо на Порретане, в смысле, железнодорожной ветке Болонья-Пистойя, – оказались слишком прекрасны, чтобы их сломать. Только как продать дом с этими занимающими целую комнату катафалками? Вот я и стал искать способ передать их тому, кто оценит их по достоинству.
И вспомнил, что в последние месяцы, незадолго до того, как ему стало хуже, папа рассказывал о каком-то потрясающем макете, который делали в подвале клуба железнодорожников, возле парка Кашине, – ну, помнишь, где я теннисом занимался? В общем, туда я и направился – а надо сказать, Джакомо, что прошло уже больше сорока лет с тех пор, как я был там в последний раз. Разумеется, всё сильно поменялось, и я потратил целый вагон времени, чтобы просто найти человека, который понял бы, о чём я толкую. Дело в том, что моделисты, которые собираются в этом подвале, – в некотором роде призраки: чёткого расписания занятий у них нет, а в остальное время подвал закрыт, и никто в клубе ничего об этих моделистах не знает. Пришлось целый месяц сидеть в засаде, пока наконец в субботу утром мне не удалось отловить президента ассоциации моделистов, некого Беппе, за игрой в рамино. Стоило мне упомянуть папу, как он бросил карты и повёл меня в подвал, хотя тот и был закрыт. Должен признать, папа оказался прав: макет они построили сногсшибательный. Беппе запустил его специально для меня, и, уж поверь, выглядит он просто невероятно, поскольку представляет собой участок трамвайной линии размером с комнату, окружённый сделанными в масштабе домами, улицами, машинами, людьми и всем прочим. В общем, я объяснил ему суть дела, и он согласился, что ломать папины макеты не следует – ну, так, в принципе, поскольку никогда их не видел. О папе он отзывался с огромным уважением, хотя очевидно, что отношения с ним папа тоже строил по-своему, то есть крайне сдержанно, а о своих работах почти не говорил, упоминая в основном технические моменты, так что этот Беппе понятия не имел, о чём мы говорим. Мы договорились, что он зайдёт на них взглянуть, и как можно скорее – хотя случилось это только через месяц, и не спрашивай почему. Увидев макеты, он был просто потрясён, особенно мостом на Порретане, но и двумя другими тоже, и сказал, что они заберут все три (под словом «они» Беппе имел в виду ассоциацию моделистов, президентом которой состоял). И добавил, что один – тот, которого ты никогда не видел, – будто нарочно создан для школы, потому что у них есть даже школа, где подростков учат делать макеты: макеты железных дорог, как ты понимаешь. Короче говоря, этот Беппе был в восторге, оставалось только найти фургон, достаточно большой, чтобы их увезти. Он взял мой номер, оставил мне свой – и в буквальном смысле исчез ещё на два месяца. Я пару раз пытался ему набрать, но он был недоступен, потом даже сходил в клуб порасспросить, мало ли что, вдруг с ним что случилось, но никто не мог сказать ничего определённого. А две недели назад он позвонил и сказал, что наконец-то нашёл фургон. Мы договорились, и на прошлой неделе он с «парнями», как он их назвал (всем за пятьдесят), заехал за макетами. Ты и представить себе не можешь, Джакомо, какое уважение эти «парни» выказывали папе: все шестеро, включая Беппе, поснимали шляпы (они все носят шляпы, такие, типа борсалино, как сто лет назад, и тоже не спрашивай почему) и смотрели на его работы пятидесятилетней давности зачарованными, мокрыми от слёз глазами. Один всё бормотал, что для него огромная честь даже просто присутствовать здесь, а уж тем более унаследовать работы Инженера, как называли папу: ныне пенсионер, когда-то он был владельцем магазинчика, куда папа заходил купить модели поездов и обсудить технические вопросы, и признался мне, что одним из его величайших желаний было увидеть папины макеты, но он настолько стеснялся, что в итоге так ни разу и не попросил. Тут я снова вынужден констатировать, что хотя зла папе никто в жизни не сделал, он всё равно никогда и никому не доверял. Вот почему, несмотря на общую страсть и взаимное уважение, они с этим стариком десятилетиями жили в параллельных, практически не пересекавшихся вселенных. Причём рядышком, во Флоренции, а не где-нибудь в Токио. Покончив наконец с церемониями, «парни» приступили к работе: закрепили каждый макет в каких-то специальных... даже не знаю, как их назвать... в общем, в каких-то защитных уголках на струбцинах с регулируемыми фанерными разделителями (типа картонок, которые ставят в кондитерских на подносы с пирожными, чтобы те не мялись друг о друга), потом завернули в пузырчатую плёнку и взвалили на плечи. Один макет, самый большой, в двери так и не прошёл, пришлось спускать его из окна на верёвках. На это у нас ушло часа полтора. Наконец, тепло меня поблагодарив и едва сдерживая возбуждение, они погрузились в свой фургон и уехали – Беппе за рулём, двое рядом с ним, а трое оставшихся в кузове, придерживая большой макет, который торчал на целый метр и мог попросту вывалиться. С учётом того, как сдержанно папа с ними общался, думаю, я их больше не увижу. Правда, у них тут, похоже, что-то вроде тайной секты: в воскресенье, то есть вчера, захожу я по традиции в закусочную за столь же традиционным жареным цыплёнком, а один из поваров, с которым мы уж тысячу лет как знакомы, иссохший старикашка с лицом цвета автомобильной покрышки и гнилыми зубами, подходит ко мне и шепчет на ухо: «Слыхал, парни к тебе заезжали». Я сперва не понял, к чему это, а он знай подмигивает и шепчет так тихо, словно это секрет, которого другим клиентам слышать не стоит, даже случайно: «Макеты отца твоего, говорят, ужасно ценные». Так и сказал: «Ценные».
